Банда 2
Шрифт:
— Записала, — сказала Цыбизова, и только теперь Женя обратила внимание на ее тон, какая-то холодность проскочила, какой-то второй смысл. Вроде не было у Цыбизовой оснований говорить с таким деловым удовлетворением, с такой сухостью. Женя озадачилась, но первое же объяснение, которое пришло, вполне ее успокоило — она слишком надоедает людям своими несчастьями.
— Золя, ты уж извини меня, ради Бога, за этот звонок... А то пристала к тебе... Мне просто некому было позвонить.
— И правильно. И никому не звони.
— Если
— Хорошо, — в голосе Цыбизовой послышалось нетерпение, она словно хотела побыстрее закончить разговор. — Если узнаю что-нибудь новое, обязательно позвоню. Договорились? Все. Держись! — и Цыбизова положила трубку.
Женя была в растерянности. Она хотела было тут же снова набрать номер Цыбизовой, но остановилась. Ее извинения никому не нужны, она сделает еще хуже, будет выглядеть назойливой, слезливой. Женя даже отодвинула телефон от себя, чтобы не возник соблазн звонить кому-то еще. И окинула взглядом квартиру, прикидывая, что сделать в первую очередь.
Цыбизова положила трубку, достала из пачки сигаретку, щелкнула зажигалкой.
— Ни фига себе новость, — пробормотали она вслух. — Ни фига себе... Ну что ж, будет чем порадовать Маратика. Держись, Маратик.
Цыбизова подняла трубку, набрала номер. На том конце провода трубку долго не поднимали, слишком долго, но Цыбизова, видимо, к этому привыкла и спокойно продолжала ожидать. Наконец, в трубке раздался мягкий мужской голос.
— Привет, Маратик, как поживаешь?
— Все лучше и лучше. К тебе в гости собираюсь. Как ты думаешь, это будет кстати?
— Нет, некстати.
— Что так? — огорчился Байрамов.
— Новости есть... Ты помнишь человека по фамилии Званцев? Сергей Дмитриевич Званцев?
— Прекрасно помню. Талантливый был журналист. Мне очень его не хватает последнее время.
— Могу тебя порадовать... Он жив.
— Не понял?
— Званцев жив.
— Что за чушь! Этого не может быть! С того света не возвращаются! Ты шутишь?
— Жена сказала. Его жена.
— А она откуда знает?
— Разговаривала с ним по телефону. Он в больнице. Чувствует себя неплохо. Собирается выписываться.
— Говори, я слушаю!
— К ней приходил человек из прокуратуры... Этим занимается прокуратура. Соединил их по телефону. Званцев ни фига не помнит, с памятью у него неважно... Но она узнала его по голосу.
На том конце провода наступило молчание. Цыбизова знала эту привычку собеседника замолкать, иногда надолго, я терпеливо ждала, время от времени затягиваясь сигаретой. Она не торопила собеседника и не задавала вопросов.
— Какая больница? — спросил наконец Байрамов.
— Центральная, скорее всего... Только там у нас есть травматологическое отделение. Командует некий Овсов. Могу уточнить.
— Ни в коем случае! — быстро ответил собеседник. —
— Да поняла я, поняла. Не надо так волноваться.
— Кто был из прокуратуры?
— Не знаю, но есть телефон, — Цыбизова продиктовала номер Пафнутьева.
— Я, кажется, знаю, кто это... Начальник следственного отдела. Удивительная личность. Обладает потрясающей способностью путаться в ногах. Да, это он, — повторил Байрамов, сверившись, видимо, по какой-то записи. Ну, что ж, я не виноват... Он сам ко мне пристает.
— Кто? — спросила Цыбизова, но собеседник не услышал ее вопроса.
— Как бы там ни было. У нас один выход.
— Какой?
— Сама знаешь.
— Когда?
— Не думай об этом... Посмотри лучше в окно... Красивые женщины должны чаще смотреть в окно. Осень, падают листья, идет дождь. Не съездить ли нам куда-нибудь, а? Где много солнца, тепла, вина... Где играет музыка и плещут теплые волны... Скажи, красавица, ты была когда-нибудь на Канарских островах?
— Только собиралась.
— Тогда хорошо... Уезжаем через несколько дней... Мне бы не хотелось быть в городе, когда тут начнутся всякие события... Я хочу быть подальше. Не возражаешь?
— Я ведь уже собралась.
— Молодец. Я тебе недавно советовал посмотреть в окно... Ты посмотрела?
— Посмотрела — Что ты там увидела? Игрушка на месте? Цыбизова положила трубку на стол, подошла к окну, выглянула во двор. Серая «девятка», чуть присыпанная мокрыми листьями, стояла прямо под фонарем, соблазнительно поблескивая влажными боками. Вернувшись к столу, она снова взяла трубку.
— На месте.
— Поздравляю с премией.
— С одной?
— Одной, но тройной. Устраивает?
— Вполне, — сказала Цыбизова и положила трубку. Снова затянулась, отложила сигарету и прошла к мягкому низкому креслу. Села, откинув голову, закрыла глаза. — А что делать? — произнесла Цыбизова вслух. — Что делать, дорогуша? Не спрашивай, ты прекрасно знаешь, что нужно делать... Тебе, дорогуша, пора срочно рвать когти. Так это называется у приличных людей. Рвать когти. Ты честно отработала и надо побыстрее линять. Тройная премия.... Вот получай и смывайся. И прости-прощай, село родное, в края дальние пойдет девочка... Рви, Золя, когти. Иначе будет поздно.
Халандовский волновался, что бывало с ним чрезвычайно редко. Он уже проснулся с учащенно бьющимся сердцем и сразу вспомнил, что предстояло ему сделать в этот день. А предстояло нечто совершенно" дикое — он должен был вручить Анцыферову небольшой пакетик с пятью миллионами рублей, ровно сто штук пятидесятитысячных купюр. Пакетик действительно был небольшой, вдвое тоньше пачки сигарет" и говорить-то не о чем. И едва вспомнив О нем, Халандовский затосковал, как перед делом неприятным, тягостным, но которое никто, кроме него, не; выполнит.