Банда - 4

Пронин Виктор Алексеевич

Женщина посмотрела на него, но ничего, кроме усталости не было в ее взгляде. Она помолчала, потом, видимо, решившись, вздохнула, закурила новую сигарету, выдохнув дым наружу.

– У меня умер ребенок,- сказала она негромко.- Соврем недавно... Месяц еще не прошел.

– Сколько было ребенку?
– механически спросил Андрей, чтобы не молчать, чтобы заполнить паузу, если не словами, то хотя бы звуками.

– Неделя,- сквозь слезы проговорила Надя.- Ему было около недели.

– А что с ним случилось?

– Что

случается с детьми в первые часы после рождения? Этого никто не знает, но время от времени дети почему-то умирают. Поэтому я сейчас не в самом лучшем виде, не в самом лучшем расположении духа... Ты уж меня прости... В другое время мы поговорили бы иначе... Не обижайся, ладно?
– она беспомощно улыбнулась сквозь слезы.

Так, наверное, бывает в жизни, так бывает со многими - человек вдруг начинает ощущать, понимать, чувствовать гораздо больше обычного. То ли проницательность его повышается, то ли обретает он способность улавливать из пространства какие-то волны, несущие мысли, энергию боли и радости. И, получив такой толчок, человек начинает осознавать то, мимо чего совсем недавно проходил равнодушно, не видя, не слыша.

Что-то произошло в сознании Андрея, и все те разрозненные сведения, которые он впитывал в последние дни, все, что услышал краем уха в кабинете Пафнутьева, в логове Бевзлина, в больнице у Овсова, вдруг выстроилось в какую-то зыбкую цепочку, дрожащую от внутреннего напряжения, пульсирующую так, будто в ней билась живая кровь. Но как всегда бывает в подобных случаях, человек не верит в прозрение, опасается не оправдать собственных надежд на себя же... И невольно ищет хоть какое-нибудь подтверждение своему провидческому мигу...

И пока Андрей молчал, охваченный непривычными, может быть, бесовскими чувствами, Надя достала из сумочки и протянула ему небольшой снимок, сделанный "полароидом", квадратик цветной бумаги. На снимке была изображена улыбающаяся Надя и на руках у нее крошечный, отчаянно орущий младенец. Кто-то, видимо, посетил Надю в роддоме, сделал снимок счастливой мамы и тут же вручил ей на добрую и долгую память, не подозревая даже, что это первая и последняя фотография только что родившегося человека. Андрей всмотрелся в фотографию, глянул на Надю, опустил стекло, чтобы лучше видеть снимок, и снова всмотрелся в сморщенное, как печеное яблоко, лицо ребенка.

– Твой ребенок... Девочка?
– спросил он напряженным голосом.

– Да... А как ты узнал? Неужели по этому снимку можно определить - мальчик или девочка?

– Почему-то подумалось,- Андрей опять взглянул на снимок.- Послушай, а что это у нее между бровями? Грязь вроде какая-то, а?

– Родинка,- с улыбкой ответила Надя и тут же отвернулась.

– Так,- протянул Андрей почти попафнутьев-ски.- Так... А как это произошло? Как она умерла?

– Ее унесли на ночь в инкубатор... Почему-то решили, что ей лучше переночевать в инкубаторе, заподозрили что-то... А утром сообщили, что спасти

не удалось.

– Ты ее мертвой видела?

– Нет,- сказала Надя.- Мне сказали, что не положено. И потом, я была в таком состоянии, что даже не хотелось... Наверное, это плохо, но не до того было.

– Родинка, говоришь, между бровями?

– Поехали домой, Андрей. Я же сказала тебе... Мне плохо.

– А отец кто?

– Извини, но это уже не твое дело!
– резковато ответила Надя.

– Бевзлин?

– Да!
– неожиданно заорала Надя, глядя на Андрея бешеными от злости глазами.

– Я так и думал,- сказал он спокойно.

– Это почему же ты так думал?

– Ты сама сказала... Что с некоторых пор он потерял к тебе интерес, но еще не прогнал, а как прогонит, когда, за что - еще не знаешь. Но прогонит обязательно.

– Теперь я убедилась, что ты и в самом деле работник прокуратуры! Если даже водитель, которым ты представляешься, вот так рассуждает...

– А я не рассуждаю. Я слушаю. И вина моя только в том лишь, что я слышу тебя.

– Но при этом еще делаешь какие-то выводы!

– Живой человек...- усмехнулся Андрей.- Извини.

– Все ясно,- Надя откинулась на спинку сиденья и скрестила руки на груди. В позе ее были и вызов, и оскорбленность, и беззащитность.- Поехали, Андрей. Хватит. Я сыта сегодняшним вечером.

– Поехали,- он с трудом протиснулся между машинами, стоявшими по обе стороны проезда, поколесил по двору и выбрался, наконец, на улицу. Не спрашивая у Нади, куда надо ехать, Андрей вел машину медленнее, чем позволяли условия, машине словно передалось его раздумчивое состояние.

– Ты всегда так ездишь?
– спросила Надя, и в ее голосе прозвучало раздражение. Она, похоже, устала за этот вечер, какая-то взвинченность повисла в воздухе, с трудом сдерживаемое недовольство друг другом.

– Всегда,- ответил Андрей.- Когда везу особо опасный груз.

– Это я - опасный груз?

– Конечно.

– В чем же моя опасность?

– Связи у тебя чреватые... Знакомства еще те...

– Вообще-то да,- Надя опять закурила.

– Много куришь,- заметил Андрей.

– Жизнь вынуждает. А куда мы, вообще-то, едем?

– Да так, в одно место.

– Там не опасно?

– Тебе нигде не опасно. Кроме места работы.

– Андрей, куда мы едем?
– уже требовательно, с беспокойством спросила Надя.

– Уже приехали...- проговорил Андрей ворчливо и свернул во двор, каких были тысячи в городе - три пятиэтажных дома ограничивали заросшее кленовыми зарослями небольшое пространство, в центре которого располагался небольшой пятачок, где можно было посидеть на скамейке и подождать, пока твоя собака погадит где-нибудь в сторонке, пока твое дите натешится в песочнице, пока твоя жена закончит стирку и из квартиры выветрится вонь распаренного белья.