Банда 7
Шрифт:
— И вы поверили? — усмехнулась Оля.
— Засомневался.
— А что, в самом деле можно допустить, что он меня уговорил сняться в чем мать родила? Он — меня?! Можно такое допустить? — Голос Оли впервые зазвенел обидой.
— Сие есть тайна великая и непознаваемая, — уклонился Пафнутьев от ответа.
— Хорошо. Так и быть, — Оля раздавила в блюдце очередную сигарету. — Если уж в прокуратуре знают, что у меня между ногами, то и я могу себе кое-что позволить. Могу? — с напором спросила она.
Пафнутьев не мог сказать сурово и твердо: «Да ты просто обязана рассказать следствию
У Пафнутьева на языке вертелись десятки ответов, и суть всех их сводилась к одному смыслу: «Говори, дорогая, конечно, говори!» Но, просчитывая их, Пафнутьев безжалостно браковал, отвергал все случайное и поспешное. И наконец произнес негромко, без нажима, будто не с блудницей, снятой в ночном дворе, говорил, а с самим собой советовался:
— А почему бы и нет, Оля, почему бы и нет...
Оля молча кивнула, она приняла его слова, его тон, приняла их разговор в пустом, гулком здании следственного управления. Закурила новую сигарету, пустила дым к потолку, закинула ногу на ногу так, что теперь на Пафнутьева опять смотрела левая коленка, та, которая показалась ему краше и совершеннее.
— Этот Величковский... Знаете, бывают такие... Улыбчивая, в меру дурноватая сволочь. Говорят, что людей город портит, городские соблазны, городские деньги. Нет, он всегда был таким. Но, с другой стороны, если вы соберетесь его посадить... То и сажать-то не за что. Этакий бытовой подонок. Подвернется случай украсть что-нибудь — молоток, зонтик, перочинный ножик, — украдет. Дорвется до вашего телефона — наговорит на тысячу рублей. Из ресторана без вилки, без ложки не уходит. Представится возможность гадость о человеке сказать — скажет, не упустит случая, останется один в чужой комнате, а на столе письмо лежит — прочтет! Подвернется случай трахнуть бабу пьяную, беспомощную... Трахнет. Бомжиху, проводницу в поезде, малолетку из школы...
— И тем не менее, — начал было Пафнутьев, но Оля его перебила, зная заранее, что он хочет сказать.
— Да! — воскликнула она. — Да! И тем не менее он меня фотографировал, наводя резкость на полюбившуюся вам родинку!
— Да я не так чтобы уж и очень, — смущенно пробормотал Пафнутьев, словно уличенный в чем-то не слишком симпатичном.
— Ладно! — опять оборвала его Оля. — Мне об этой родинке не только вы говорили, Павел Николаевич! Не только вы!
— Значит, он эти снимки отпечатал...
— Он эти снимки заказывает по новой каждую неделю! Он торгует ими, Павел Николаевич!
— А, — разочарованно протянул Пафнутьев. — Так я не первый, значит, видел ту самую родинку...
— Я вам скажу больше... Только не свалитесь со стула... Вы и не второй, Павел Николаевич. — Оля наконец улыбнулась.
— Надо же... А я уж...
— Размечтался?
— Не так чтобы очень... Но где-то рядом, где-то рядом. — Пафнутьев сокрушенно покачался из стороны в сторону. — Так этот Величковский, как вы говорите...
— Неплохо зарабатывает на своей поганой плитке.
— Он кладет испанскую!
— Даже испанская
— Круто, — Пафнутьев склонил голову к одному плечу, к другому. — Как же тебе удалось на него выйти?
— А! Говорю же, он неплохо на этой плитке зарабатывает. Десять долларов квадратный метр. Приезжает в Пятихатки, как... американский дядюшка. Чемодан подарков на все случаи жизни — трусики, лифчики, прокладки с крылышками, без крылышек... И покупаются девочки, покупаются. За трусики рублевые, за лифчики капроновые. Городок-то нищий, голода нет, но он где-то рядом. А Дима обещает взять в ваш город, а то и Москву сулит... Пристрою, дескать, в хорошие руки. Он не зря говорит, что умеет уговаривать, умеет. И покупаются девочки, хотя знают, на что идут. А он условие ставит — каждая должна пройти через его постель. Разве это уговоры — за горло берет. Или еще за что... Но берет прочно.
— Но ведь надо же где-то расположить девочек, обустроить... Накормить в конце концов. Это он как решает?
— Никак. Для этого есть Пахомова. Вы хорошо знакомы с Пахомовой?
— Слегка.
— Познакомьтесь поближе. Не помешает для общего развития. Наш Величковский не единственный ее поставщик.
— Игорь?
— О! Это бригадир. Но о нем я действительно ничего не знаю. Очень грамотный товарищ.
— В каком смысле?
— О нем никто ничего не знает. Кроме имени. Он о нас знает все. Адреса, телефоны...
— Подожди, Оля... Какие телефоны, какие адреса? Ведь вы приезжие?
— У них несколько квартир... Нас по этим квартирам разбрасывали. Мы, конечно, должны платить. Из своих скромных остатков, — Оля улыбнулась как-то кривовато, загасила сигарету в блюдце и тут же вынула из пачки следующую.
Пафнутьев распахнул окно, чтобы хоть немного проветрить задымленный кабинет. На него дохнуло свежим ночным воздухом, шелестом ночного дождя, приглушенными звуками ночного города.
— Как я понимаю, двор, где мы встретились, не единственный путь к сердцу клиента?
— К сердцу? — переспросила Оля. — До сердца мы обычно не добираемся, времени не хватает. Да и желания тоже, честно говоря, нет. Работаем с тем, что доступнее.
— Кажется, я понимаю, о чем вы говорите, — кивнул Пафнутьев.
— Чего ж тут понимать... Каждый мужик подобные вещи схватывает с полуслова.
— Поэтому и говорю, что понимаю, о чем речь, — невозмутимо ответил Пафнутьев. — Но дело в том, Оля, что подобное случается не всегда... Некоторым удается и до сердца добраться.
— Сказки! — с раздражением произнесла Оля. — Не надо мне пудрить мозги!
— Скажи, вот эта девушка тебе знакома? — Пафнутьев вынул из ящика стола фотографию Юшковой. — Посмотри внимательно.
Оля мельком взглянула на снимок и отвела его от себя вместе с рукой Пафнутьева, подальше отвела, будто от снимка исходило что-то неприятное для нее, о чем она не желала помнить, думать, знать.
— Она не из наших. Как-то я ее видела... Это Игоревая девочка.
— Игоревая? — переспросил Пафнутьев, хотя уже догадался, что хотела сказать Оля. — Это в каком смысле?