Банда 8
Шрифт:
— А разве по мне не видно?
— Потому и спрашиваю... Да, Паша... Твоя мечта исполнилась — сегодня вечером ты сможешь наконец задать мне свои кошмарные вопросы...
— Не такие уж они и кошмарные, — миролюбиво ответил Пафнутьев. — Не такие уж и жестокие... Вопросы как вопросы, — продолжал бормотать он как бы про себя. — Обычные вопросы, для порядка, для отчета, чтобы потом лишних разговоров не было...
— Маша! — перебил его Лубовский. — Значит, так... В мой кабинет шампанское, две бутылки. Для меня и моего дорогого гостя... Не возражаешь, Паша?
— Упаси
— Что еще... Сок, грейпфрут... И сама сообрази что-нибудь полегче... Сообразишь, да?
— Юра! Ну конечно! Какие-то у тебя сегодня вопросы...
— О, Маша! Разве это вопросы! Если в ты знала, на какие вопросы мне сейчас придется отвечать... О!
— Да ладно, — вяло протянул Пафнутьев, махнув полноватой рукой. — На какие захочешь, на такие и ответишь.
— Даже так?! — восхитился Лубовский.
— Юра, — укоризненно протянул Пафнутьев. — Только так. Правда, вопросы в протокол я буду записывать, но ты на них можешь не отвечать, если по каким-то причинам отвечать не желаешь.
— Опять протокол? — Лубовский состроил испуганную гримасу.
— А как же, Юра? Ведь только по протоколу и оценивают мою работу, зарплату начисляют...
— Если протокол хороший, то и премия может обломиться?
— Может, — неохотно согласился Пафнутьев. — Но это редко, очень редко, премиями нас не балуют. А если уж и выдадут, то совсем за другие заслуги.
— Какие же, интересно знать? — живо спросил Лубовский.
— Отношения с руководством, хороший почерк, своевременность появления перед начальственным столом...
— Понятно! — перебил его Лубовский. — Как и везде. Законы жизни едины — что для подследственных, что для следователей.
— Юра, не надо, — сказал Пафнутьев. — Остановись. Какой ты подследственный, если здесь, в Испании, набираешь номер телефона Генерального прокурора нажатием единственной кнопки?
— Заметил! — восхищенно воскликнул Лубовский, легко вскакивая с кресла. — С тобой, я вижу, надо держать ухо востро! А, Маша?
— С тобой, Юра, тоже. — Маша, почувствовав на себе повышенное внимание, удары держала спокойно.
— Он к тебе не приставал?
— Приставал.
— А ты?
— Откликалась, как могла.
— С вопросами тоже приставал?
— Нет, только телесно.
— Это как? — В голосе Лубовского прозвучала легкая обеспокоенность.
— Паша выносил меня на руках из моря, а Слава нас щелкал.
— Часто выносил?
— Частенько. — Вскинув голову, Маша твердо посмотрела Лубовскому в глаза.
— Ну, ладно... Выводы буду делать, когда посмотрю снимки.
— Кстати, не забудьте про меня, когда будете относить пленку в печать, — проворчал Пафнутьев.
— Мечтаешь сохранить отношения с Машей? — спросил Лубовский.
— Почему же сохранить... Ничуть. Развить и углубить.
— Даже так! А Маша?
— Не возражает, — отчаянно сказал Пафнутьев.
— Так, — крякнул Лубовский. — Я смотрю, мне нельзя отлучаться надолго... Спасибо за откровенность. Пошли, Паша. — Лубовский приглашающе махнул Пафнутьеву рукой
Пафнутьев виновато развел руками, дескать, простите, милые девушки, но обстоятельства сильнее, и я вынужден вас покинуть. Он подвинул кресло к столу, как это делают воспитанные гости, несколько нескладно поклонился и не слишком быстрым шагом направился вслед за Лубовским. Перед тем как войти в дом, он оглянулся, махнул всем рукой, а если говорить точнее, то рукой он махнул Маше — мол, в случае чего не забывай, не помни зла и моей милой бестолковости. Маша в ответ тоже помахала ему тонкой своей загорелой ладошкой.
И Пафнутьев скрылся за стеклянными дверями дома.
Идя вслед за Лубовским, Пафнутьев поднялся на второй этаж, прошел какими-то переходами, залитыми закатным солнцем, и неожиданно оказался в кабинете. То, что это кабинет, можно было догадаться только по громадному письменному столу — все остальное напоминало не то холл, не то спальню. Во всю стену окно, от пола до потолка, выходило в сторону моря. Зрелище было настолько завораживающим, что Пафнутьев, кажется, забыл про Лубовского и, подойдя к окну, уставился на море.
— Что скажете, Павел Николаевич? — Лубовский перешел на официальный тон, давая понять, что застольные шуточки среди девочек закончились.
— Красиво, — сказал Пафнутьев. — Никогда ничего подобного не видел. И, наверно, уже не увижу.
— Как знать, — ответил Лубовский со странной усмешкой. — Как знать.
— Это в каком смысле?
— Может быть, на соседнем острове вы построите себе нечто похожее... Как знать.
— Очень крепко в этом сомневаюсь. — Пафнутьев отошел от окна.
— Хотите, поделюсь жизненным опытом?
— Конечно, хочу! — с подъемом произнес Пафнутьев, и Лубовский чуть заметно поморщился от его шутовского тона.
— Никогда ни в чем не сомневайтесь. Это выгоднее. Сомнения иссушают душу... И кошелек от них тоже почему-то становится тощеватым.
— Возможно, вы и правы. Вполне возможно. Но видите ли, Юрий Яковлевич, жизнь богата в своих проявлениях.
— Все ее проявления вполне укладываются в мою схему. Разве этот остров не подтверждает мою правоту?
— Подтверждает, — согласился Пафнутьев. — Но есть другие острова, Юрий Яковлевич.
— А какие вам нравятся больше?
— Конечно, ваш остров вне конкуренции.
— Берите себе такой же. — Лубовский сделал легкий жест рукой — дескать, о чем разговор, стоит ли вообще говорить о таких пустяках.
— Думаете, смогу?
— Вполне. Но придется поработать.
— На вас?
— Зачем? Не надо на меня работать. Никто на меня не работает. Да я бы этого и не допустил. Искренне, увлеченно и самоотверженно, но работать можно только ради чего-то высокого, достойного, значительного. Например, ради истины. Ради справедливости. Ради добра... Да, есть такое понятие. Хотите, я на ваш остров даже Машу отпущу? У вас там какие-то переглядки состоялись... Она не будет вас раздражать.