Банда
Шрифт:
— До скорой встречи, Наташенька. Еще полетаем?
— С вами? Хоть на край света! — весело ответила девушка, беззаботностью скрывая серьезность ответа.
— Договорились, — кивнул Голдобов и сбежал по трапу. Не ожидая душного автобуса, он зашагал через летное поле к зданию аэропорта, прекрасно сознавая, что нарушает порядок. В этом не было желания выделиться, нет. Он просто хотел избежать автобусной толчеи, а кроме того, великодушно давал встречающим возможность увидеть его заранее и не метаться в потной нервной толпе.
И действительно, едва он приблизился
Тем временем Голдобов со своим спутником, не торопясь, но и не задерживаясь, пренебрегая таксистами и нагловатыми частниками, прошли к стоянке автомобилей. И здесь Пафнутьев впервые увидел машину, о которой уже был наслышан. Зеленый “мерседес”, играющий искорками перламутра, стоял в длинном ряду машин, выделяясь добротностью и нездешней изысканностью. Он был тщательно вымыт и, несмотря на жару, казалось, хранил в себе свежесть и прохладу.
Забежав вперед, Заварзин распахнул перед Голдобовым дверь, подождал, пока тот усядется, вручил ему чемоданчик со сверкающими уголками и осторожно захлопнул дверь. И только после этого, полубегом обойдя машину, сел за руль. Пафнутьев проводил ее задумчивым взглядом, вынул блокнотик и записал номер.
— На дачу, — сказал Голдобов, сложив руки на чемоданчике.
— Понял, — кивнул Заварзин. — Как отдохнулось, Илья Матвеевич?
— Да ладно... Что тут у вас?
— Представляете, какой ужас... Николая убили, — Заварзин ловко обошел несколько машин и, вырвавшись на простор широкого шоссе, снова перестроился в правый ряд.
— Надо же, — обронил Голдобов. — Жаль... Хороший был парень. Мы с ним... немало поездили. И водитель хороший. Я ему доверял. И помогать приходилось, — Голдобов замолчал, сочтя, видимо, что достаточно сказал о покойнике и можно переходить к делу. — Как это произошло?
— Утром, до начала рабочего дня, двое на мотоцикле..
— В шлемах?
— Конечно! А как же иначе! И это... На ходу из обреза. Сразу из двух стволов. Картечью.
— Попали, значит? — Голдобов неотрывно смотрел на дорогу и со стороны могло показаться, что разговор совершенно его не интересует, что слова он роняет только чтобы не заснуть.
— Оба заряда в грудь, Илья Матвеевич... Он скончался на месте, до скорой, до милиции... Ларису возили на опознание, она
— Выходит, опознала, — кивнул Голдобов.
— Да, лицо оказалось нетронутым, чистое лицо было у Николая.
— Да-да, — кивнул Голдобов. — Ты говорил с ней?
— Не получилось.
— Что так?
— Пьет. Все время пьяная, Илья Матвеевич. Как ни позвоню — еле языком ворочает. Меня даже не узнает. А словечки у нее еще те... Приложит — не разогнешься.
— Знаю я, какими словечками она иногда пользуется. Пусть. Попьет, попьет, душа устанет, опустеет. И отойдет. А что следствие? Началось?
— Да, поручили какому-то охламону... Он до этого занимался незаконными заселениями квартир, самозастройками, семейными скандалами... Я видел его. Мурло. Но вышла небольшая накладка. Этот Жехов...
— Знаю, — оборвал его Голдобов, и Заварзин понял, что продолжать об этом не следует, что не только он докладывает Голдобову о происходящих событиях. — И еще... Не забывай про Ларису. Понял? Все, что нужно, у нее должно быть в неограниченном количестве. Она больше лимонную любит. Охлажденную.
— Сделаю.
— Опять же следователь с ней захочет поговорить... Пусть бы они встретились попозже... А то она сейчас малость не в себе, может что-то лишнее брякнуть. С ней это бывает. Ты приглядывай за ней... Поплотнее.
Машина свернула в сторону от города и понеслась по асфальтовой дороге, хотя и узкой, но свободной. По обочине стояли сосны, с каждым километром они становились гуще, массивнее и наконец машина свернула на незаметную дорожку, над которой висел знал “въезд запрещен”. Через несколько минут “мерседес” остановился у железных ворот, выкрашенных зеленой краской. Заварзин открыл ворота, въехал во двор.
Здесь зной не ощущался, в тени сосен стояла летняя прохлада. Пройдя по дорожке, усыпанной сухими сосновыми иглами, Голдобов придирчиво осмотрел дачу — двухэтажное сооружение из новых бревен. Высокое крыльцо выдавало наличие подвала, направо шла застекленная терраса. Еще одна терраса, открытая, выходящая прямо в сосновые ветви, была на втором этаже.
— Сауна? — спросил Заварзин, когда они оказались в большой комнате.
— Потом. Все потом.
— Рюмка водки?
— Можно... И поговорим, — Голдобов со вздохом опустился в большое плюшевое кресло.
Заварзин вышел и через несколько минут вернулся с небольшим подносом, на котором стояла запотевшая бутылка “Московской”, тут же светилась уже открытая баночка красной икры, щедро нарезанные ломтики копченой осетрины были прикрыты кружочками лимона. И черный хлеб — он знал вкус хозяина. Не говоря ни слова, Заварзин наполнил стаканы водкой.
Голдобов окинул взглядом столик, убедился, что есть все необходимое для беседы, поднял стакан в приветственном жесте.
— Будем живы, — сказал он и, не торопясь, выпил с каким-то чувством освобождения, будто долго сдерживал себя и вот, наконец, смог поступить, как давно и нестерпимо хотелось. Осторожно поставил стакан, бросил в рот кружок лимона, зачерпнул ложку икры. — Ну, что, вроде как обошлось?