Банк
Шрифт:
— И что? Портвешок на жаре помогает?
— А ништяк. Тут, главное, в нужной пропорции холодной минералочкой разбавить. И непременно чтоб «Святой источник». Святое дело святых напитков требует.
— Как сам?
— А чего мне? Где поставили, там и служим — кредитуем потихоньку. Размещаем денежки. Дружку твоему Курдыгову на днях пролонгировали. Не надо бы — да надрывается мужик, поднимает промышленность. Не люди разве, чтобы не помочь?
Забелин сдержал улыбку — подобрала-таки чеченская диаспора ключик к горячему комсомольскому сердцу.
— Папа-то, похоже, совсем плох. Как думаешь, выкарабкается?
Забелин пожал плечами.
— То-то и оно. Тебе хорошо. Из
Взгляд его тоскливо метался меж Керзоном и Покровским.
— Сигареткой угостите? — К ним подошла Файзулина. Следуя поветрию, введенному Второвым, она добросовестно пыталась бросить курить и перестала покупать сигареты. Теперь ежедневно работники бухгалтерии сбрасывались на лишнюю пачку. Файзулина затянулась благодарно, кивнула насмешливо на угол, где оживленно жестикулировал Покровский: — Как вам картина? Сталин, вспоминающий перед пионерами о последних уединенных мечтаниях с тяжелобольным Ильичом. Примеряется, сука. — Она глянула в лицо Забелина, не увидела достаточно живой реакции, что-то припомнила, насупилась и неловко отошла.
Забелин горько про себя усмехнулся — похоже, водораздел меж присутствующими был проведен.
— Алексей Павлович, — к ним подошел охранник, — там вас сотрудник просит выйти. Говорит, очень срочно.
Забелин посмотрел на настенные часы: двадцать минут третьего, до истечения срока подачи заявки на аукцион оставалось два часа сорок минут. Должно быть, это Клыня. Прознал, что правление откладывается.
— Все дела, — неохотно отпустил его Баландин, вслед за Забелиным глянув на часы, словно надеясь увидеть на циферблате ответ на мучившие его сейчас вопросы.
Клыня сидел за столиком в эркере, обустроенном на площадке между этажами. При приближении руководителя он нервно вскочил. На столе лежали два приготовленных конверта — побольше и поменьше, листок бумаги, ручка.
— Переживаешь?
— Не каждый ведь день. — Клыня утер пот большим платком. — А вдруг да где прокололись?
— Не дрейфь, Юра, пробьемся, — Забелин вернул ему лежащую ручку, вытащил свою. — Счастливая.
Кивнув понимающе, Клыня демонстративно отошел к лестнице.
Забелин, готовый вывести задуманную цифру, задержался.
Вчера перед сном он в последний раз разговаривал с Жуковичем. Тот звонил из ресторана, был шумен. По заверению Жуковича, «ФДН» хоть с аукциона и не снимается, но максимальная сумма, на которую собирается пойти, два миллиона рублей.
— И то, — заверил он, — это с огромным запасом. На самом деле рассчитывают взять халявно — как и мы, второй компанией — за триста тысяч. Информация точная и свежая. — Он сделал многозначительную паузу, одновременно намекающую и на источник, и на то, что доносящийся в трубку шум — это не какая-то богемная пьянка, а гул рабочего места, где, собственно, и бдит он, Жукович. — Хотя я бы все-таки чуть подстраховался, — добавил он. — Для полной, так сказать уверенности, накинь еще сто-двести тысяч. Может, даже до двух с половиной. Просто чтоб в голове не держать.
Забелин все мешкал. «ФДН» работает на «Балчуг». А «Балчуг» сидит на площадях института и спит и видит, как бы побыстрей его сжевать. Даже на чистый криминал идут. Вспомнил и горячий шепот подозрительного потомка железного Феликса: «Только не вздумай передовериться».
Внизу, у входной двери, возникло оживление — приехал Рублев. Следовало поторопиться.
Поколебавшись, он поспешно вывел «шесть миллионов», подумав, добавил «пять тысяч». (В конце концов, миллион долларов за сорок процентов — это невесть что. А
— Юра, — Клыня подошел, принял переданный конверт и, торопясь, принялся запихивать его в узенький запасной карман, — держи. И дуй к Жуковичу. Да не дрожи ты так. Все по плану. В шестом часу конверты вскрывать будут? Сразу жду звонка о победе — специально мобильный включу. — С Богом, — подтолкнул он нервничающего подчиненного и шагнул навстречу поднимающемуся Рублеву.
— Пока ничего неизвестно. — Иван Васильевич подхватил Забелина под руку. — Да, неладно у нас.
…И вот уж свыше трех часов продолжается расширенное заседание. Решался ключевой, по Ленину, вопрос — о власти. Страсти, поначалу приглушенные, кипели теперь вовсю. Выступали уже по второму, по третьему разу, говорили азартно, жестикулируя, стремясь не убедить, а вдолбить в прочих свою позицию. Водораздел образовался, как и слеловало ожидать, по линии Керзон — Покровский. Большинство «свежих выдвиженцев» активно выступали за кандидатуру Покровского. Ослабленные второвской опалой, но сохранившие влияние «чистые банкиры» стояли за Керзона. Причем главным аргументом и у той и у другой стороны сделался президент банка. Его цитировали, на него ссылались.
В общем усталом гвалте все чаще косились в сторону отмалчивающегося Забелина. Он единственный, устроившись поудобнее, внимательно, без выражения слушал, но так до сих пор не произнес ни слова.
Если, конечно, не считать Баландина. Через десять минут после начала правления он намекающе попросил у Рублева разрешения выйти на минутку. С тем и пропал.
Немногословен был и сам ведущий собрание Рублев. Старый проректор, утонувший в бурном потоке раздиравших его надвое слов, давно погрузился в молчание. Во всех стратегических вопросах он привык полагаться на Второва, подпирая его своим авторитетом в самых сложных ситуациях, подобных недавнему «правительственному бунту», и теперь, поставленный перед необходимостью самому принимать решение, колебался.
— А что у нас Алексей Павлович отмалчивается? — заметил он.
Похоже, Рублев озвучил общий вопрос — все разом смолкли, повернулись в одну сторону.
— Я, вообще-то, не член… — но перед сконфуженным жестом Рублева Забелин прервал реверансы, не закончив. — Выскажусь, конечно.
Он выдержал паузу. Добрую, тягучую паузу.
— Альтернатива, по-моему, ясна. Покровский больше инвестиционщик. Теоретик, — не удержался он. — Когда Владимир Викторович выздоровеет, он, надо думать, вернется к сложным финансовым проектам и, наверное, сумеет оценить и еще раз взвесить все риски этого начинания. Но сейчас особенно важно, чтоб в отсутствие президента банк не расшатался. Нужна спокойная преемственность. В этой ситуации я, безусловно, высказываюсь за кандидатуру многолетнего заместителя Владимира Викторовича господина Керзона.
Наступило молчание, оживленное у одних, подавленное у других. Никто больше не требовал слова. Произошел эффект, который Юрий Игнатьевич Мельгунов — большой мастер полемики — определил когда-то как энергию молчания.
— Ну что ж, логично. — Иван Васильевич, пожевывая губами, ерзающими движениями принялся облегченно выбираться из глубины кресла. — Будем подводить…
И в этот момент дверь зала заседаний решительно распахнулась, и в нее с прежней озабоченной стремительностью вошел Чугунов, держа перед собой в руке сложенный вдвое лист. На листе этом сосредоточились все взгляды. И не напрасно.