Барби

Синицын Олег Геннадьевич

Я поднялся с дивана и подошел к двери в ванную. Тихонько заглянул в нее.

Под растяжками сохнущего белья Светка мыла Новой Ленке шампунем голову. Обычно это напоминало борьбу женщины с бешеной обезьянкой, но в этот

раз, к моему удивлению, девочка сидела неподвижно. А странный звук, поднявший меня с дивана, исходил от Светки. Она пела! Бессловесно, протяжно, горестно. Я впервые слышал, как моя жена поет. И уж точно не знал, что она способна делать это так, что ее голос пробирается куда-то внутрь тебя.

Позже я спросил у нее:

– Что ты такое пела в ванной?

– Не знаю. Кажется, в детстве эту мелодию мне напевала бабушка, хотя я не уверена. А что?

– Да так. Ленка вела себя странно.

– Последнее время ты часто кричишь на нее.

– Она стала такой ужасной! – признался я с болью. – У меня от нее мурашки по коже.

Светка долго смотрела в пустоту, прежде чем ответить:

– А мне ее жаль.

…Проснувшись посреди ночи, я обнаружил, что Светки рядом нет. В последнее время она перестала принимать таблетки и теперь страдает от бессонницы. Не включая свет, я прошел по темной безжизненной квартире в направлении кухни, чтобы убить чем-нибудь традиционную сухость

во рту.

Через стеклянные вставки кухонной двери струился свет. Я глянул сквозь одну из них. Светка была там. Она сидела на табурете в какой-то неудобной позе и читала вслух книжку, кажется «Золотой ключик». Буратино был близок к тому, чтобы узнать, что прячется за холстом. Пару секунд я отрешенно слушал текст, а затем понял, почему она сидит именно так.

У нее на руках устроилась девочка.

Ленка не слушала, хотя вела себя смирно. Ее лицо было обычным для последнего времени – холодным и немного презрительным. Но Светка словно не замечала этого и продолжала читать. И на какой-то миг я увидел, что Ленкино лицо изменилось.

Точно сверкнувшая звезда, из него вдруг прорезался старый, позабытый взгляд. Пустые глаза превратились в две черешни. Те самые, которые я вижу во снах. Те самые, без которых вечерами ломит сердце…

Только эти черешни смотрели не на меня.

А на свою маму.

Я неслышно отошел от двери, из-за которой струился свет, во тьму мертвых комнат. Светкин голос внезапно умолк. А затем я услышал ее тихое, ласковое нашептывание:

– Ты мое золотце, моя доченька… моя Барби.