Шрифт:
ГАЙ ДАВЕНПОРТ
БАРСУК
Из сборника "Двенадцать рассказов"
БАЛТИЙСКИЙ МАТРОС
В Скоресбизунд, изборожденный морозцем и голубоватый от запоздалой зелени, - храбрые паруса Эрика Норденскьёльда; в желтые холмы и красные деревни Медеса - Товия, его пес и архангел Рафаил; в Нёррепорт, поездом из Конгенс-Лингби - Аллен. Барсук поджидал его в вокзальной уборной, посмеиваясь собственной сообразительности - что догадался сюда зайти.
– Что за нужник, сказал Барсук. Ах, какой красавчик - для мальчишки, да и с поезда слез без виолончели и сонаты Телеманна(1) в четырех частях,
Аллен содрал с себя голубой аскотский галстук, который заставляла носить мать под цвет глаз, и сунул его в ранец. Затем стащил через голову рубашку, заменив ее на серую фуфайку из ранца. После этого сменил короткие штанишки на совершенно ничтожно коротенькие, молния которых даже не застегивалась до верха.
– И с босыми лапами? спросил Барсук.
– Да и без трусов, друг Барсук.
– Я предполагаю, следовательно, заметил Барсук, мимоходом выцарапывая блоху, что при твоих двенадцати годах от роду и прочем, а также без виолончели в поле зрения, не взяв с собой Эдну, мы об этом пикнике дома не упоминаем?
– Да, думаю, что нет. Да и как бы то ни было, нам предстоит узнать всего парочку вещей. Велика важность.
– Нет-нет, конечно, не велика. Я вижу, мы сейчас положим ранец в камеру хранения, чтобы забрать на обратном пути. Ты обо всем побеспокоился.
– Да уже не совсем в пеленках, знаешь ли.
Барсук рассмеялся - он любил заговоры. Лояльно он не стал спрашивать, куда они направляются. Сам узнает.
БЕЛАЯ СТЕПНАЯ АСТРА
Давным-давно я потерял гончую собаку, гнедую кобылу и дикую голубку и до сих пор иду по их следу. Со многими путниками заговаривал я о них, описывал их следы, рассказывал, на какие клички они отзываются. Мне встретились один или двое, кто слышал гончую, конский топот и даже видели, как голубка скрылась за облаком, и им, казалось, хотелось вернуть их так, будто они сами их потеряли.
ОЧИТОК АНГЛИЙСКИЙ
– Если, заметил Барсук на Готерсгаде, мы пойдем в гавань Розенборг, то увидим, как голые девчонки загорают.
– Orkjo! сказал Аллен. Позже. Сначала идем в ботанический сад.
– Потому что я дома сплю на твоей кровати, и с собаками вход запрещен, и поскольку мы гоняемся за утками и нервируем поганок, и нагло держимся с лебедями?
– Tetigisti acu(2).
– Плавт(3). Но почему в ботанический сад? Полевые цветы Гренландии. Они тебе нравятся. В оранжерее призрак Ханса-Кристиана Андерсена, вверх тормашками над бегониями, и ноги сводит и разводит, как ножницы.
– Растянуть удовольствие собственной дерзости.
– Ах вот в чем дело.
РЫБА
На гравюре Хендрика Гудта(4) Товия, таща рыбу, поддерживаемый Рафаилом, переходит по камням поток. Нимрод, пес его, весь cобрался перед прыжком на следующий камень - как только нога Рафаила перестанет ему мешать. На другом берегу потока -
5
Петер Фройхен(5), смахивая иней с бороды, приблизил стену льда между черным небом и черным морем к своему биноклю настолько, чтобы различить длинные борозды строгого кристалла, собравшего ее поверхность в складки.
БАЛТИЙСКИЙ МАТРОС
Незнакомец напротив Аллена был светловолос и подтянут. От напряженного взгляда голубые диски его глаз, казалось, слегка косили. Рукава рубашки закатаны выше локтей. Джинсы его были смяты в паху и у колен. Лет двадцати, дружелюбен, сделано в Скандинавии.
КРАСНОКЛЮВАЯ ПОГАНКА
В 1653 году или около того Рембрандт приобрел эстамп Геркулеса Зегерса(6) с изображением Товии, ангела Рафаила и пса Нимрода. Он изменил его на Бегство в Египет. Товия стал Иосифом, Рафаил - Марией, а Нимрод ослом.
– А, произнес Барсук, на картине Мозеса ван Уйттенбрёка(7) Нимрод гавкает на уток и вспугивает их с озера.
– Товвии и Рафаилу там обоим по двенадцать, и Товия тащит рыбу.
– Да, но это по Библии. С какой стати Нимроду беспокоить уток, к тому же в такой цивилизованной и развитой стране, как Дания, собаки и близко подойти к утиному пруду не могут без того, чтобы на них не наорала полиция?
– То, что видишь, знаешь ли, сказал Аллен, - тем владеешь. Ты принимаешь это в себя. Всё - сущность. Папа, как ты помнишь, когда я объяснял ему это, сказал, что в двенадцать лет понимаешь все на свете. А после уже вынужден бросить и специализироваться в чем-то одном.
– Уткам верить нельзя. Откажись от связанного света в пользу членораздельного.
Щенки тоже всё понимают, но потом им приходится устраиваться на работу - приглядывать за двенадцатилетними в центре Кёбенхавна, без носков, босиком, чуточку штанов с ленивым зиппером, да фуфайка под стать разве что подносчику ведер на угрелове.
– Пленка сущностей, толщиной всего лишь в фотон, непрерывна. Все предвидимое располагается в континууме этой пленки. Поэтому все соответствия, взаимоотношения одной информации с другой - в первую очередь различия. Цвета, формы, текстуры. Прекрати зевать. Это важно.
– Эти рассуждения довольно-таки истощили терпение твоего папы, разве нет, пока ты не сказал, что учтивость - вот замечательная штука, не близость одной вещи к другой, но любезность.
– А Мама заметила, какой милый язычник у нее сын.
– Эдна показала тебе язык.
– А ты вздохнул и запыхтел.
Потому что они тоже были его - деревца сирени и клумбы гренладских полевых цветов, голубых и желтых, Аллен шагал с напускной праздностью по пестрым тропинкам ботанического сада, и его дерзость процветала с отсрочкой.
– Собираешь мужество в кулак, а? спросил Барсук, прищурившись на лебедя. А мог бы кататься на роликах в своих джинсах с гетрами. Мог бы горох лузгать у Братьев Грэй. Мог бы вгрызаться во вторую часть Телеманна.