Басад
Шрифт:
Когда она оказывается напротив меня, тень от распущенных волос скрывает ее черты. В зубах подрагивает огонек косяка, и в глазах пляшут его блики. Я откидываюсь на стойку и медленно провожу ладонями по холодной мраморной поверхности, выпрямляя руки и вбирая взглядом эти сумасшедшие искры. Она невыносимо плавно приближается вплотную. Я лишь крепче стискиваю пальцы. Ее бедра касаются моих. Я вдыхаю ее запах. Она вынимает изо рта косяк, наклоняется и, щекоча мою шею кончиками волос, шепчет на ухо охрипшим голосом:
— А если мы… сейчас немного пошалим… — я чувствую горячее прерывистое дыхание, — у нас еще будут
Она увлекает меня в спальню. Сбрасывает на пол пуховое одеяло, и сразу становится жарко и как-то… тесно. И косой дождь все лупит и лупит по запотевшим окнам.
Потом мы курим, стоя босиком на ледяном полу, она прижимается ко мне и глядит на бегущие по стеклу капли, а рядом на полке, где не осталось живого места от потрепанных книг, обнаруживается Венечка Ерофеев. «Москва — Петушки» в переводе на иврит кажется мне чем-то невообразимым. Я смеюсь, и она смеется вместе со мной, мы смеемся и не можем остановиться.
Я нахожу книжку ее стихов, перелистываю, вчитываюсь, и вдруг она принимается взахлеб рассказывать, как бывший трахал ее в жопу. Смачно, в анатомических подробностях и в донельзя откровенных выражениях. Трахал, трахал и дотрахал до столь нетривиальной кондиции, что она уже иначе не может. Не кончает. Но! Когда из-за границы прилетит заказанный в сетевом секс-шопе дорогущий вибратор, в ее половой жизни откроются небывалые горизонты. Я буду пялить ее в жопу, как бывший муж, а…
— А во второй дырочке, — облизываясь, поэтично завершает она, — будет усердно трудиться мой новый мультифункциональный вибратор.
Такая перспектива показалась мне не слишком привлекательной. Слушая ректальную сексодраму, я рассеянно листаю ее стихи на высоком иврите, где и без подобного аккомпанемента ничего не разобрать. Затем отыскиваю раскиданную одежду, дожидаюсь, пока она уложит проснувшуюся в соседней комнате дочку, наскоро прощаюсь и ретируюсь, так и не сдержав обещание долгих разговоров в ночь о лирике и литературе.
* * *
Однако не все знакомства были сугубо скоропостижны. Спустя некоторое время я повстречал Орталь. Ор таль — свет росы. Живописно, не правда ли? Но мне нравилось не только имя. Я сразу влюбился в эту взрывную и неугомонную бестию, будто мне восемнадцать.
Орталь была женщиной любви. Или даже Любви. Все у нее было про любовь и о любви. Она читала курс «Любовь» в тель-авивском университете. Не, скажем, любовь в литературе или в психологии. Нет — просто «Любовь». Этот курс разработал какой-то русский тип. Приехал, понимаете ли, из России эдакий умник объяснить местным олухам и сухарям про любовь. Или так: за Любовь. Кроме этого, она писала в том же универе диссертацию о роли женской сексуальности в любви и вела семинар для женщин среднего возраста. Тоже, естественно, о любви.
Когда ей было двадцать, она подалась волонтером в лагерь для африканских беженцев. Когда исполнилось двадцать три, Орталь заинтересовалась религией и стала посещать вечерние занятия Талмуда, а после — срывалась на дискотеку и скакала там до утра. «Ах, какие у меня были гетры», — смеется она, обнажая аккуратные крепкие зубы. У нее смуглая кожа и глубокие карие глаза, на дне которых бесятся целые
Как было в нее не влюбиться? И я влюбился. По уши. И все шло чудесно. Уже месяца два мы проводили вместе все свободное время. И вот она приезжает ко мне на выходные, мы выбираемся из постели только под вечер, она привезла что-то вкусненькое и смотрит на меня умиленно — так смотрят женщины на своих возлюбленных, поглощающих приготовленную ими пищу. Имеется в виду — поначалу, когда они еще не ворчат себе под нос: «У-у… прожорливая скотина».
Словом, дождавшись, пока я доем и погружусь в умиротворенно-расслабленное состояние, она проворковала:
— Знаешь, я давно хотела с тобой поделиться…
Я что-то промычал, расплываясь в осоловелой улыбке.
— Уже три года у меня есть Мастер. Мы встречаемся раз в месяц. Понимаешь, солнце, я давно увлекаюсь БДСМ-практиками… — мой раскисший в сытой неге мозг конвульсивно дернулся, давясь этой тирадой. — Это, разумеется, никак не касается наших с тобой отношений, — она очаровательно улыбнулась. — Просто я чувствую некий… дискомфорт. Я ведь стараюсь быть предельно искренней, но… все не находила удобного случая для разговора.
Мозговая судорога не отпускала.
— Мой Мастер снимает для нас отдельную квартиру. Как правило, он назначает встречи заранее, а в остальное время мы не общаемся. Он лишь иногда звонит на следующий день — узнать, как я себя чувствую. Но недавно… — она скромно потупилась. — Недавно он доверил мне подыскивать для него новых рабынь.
Мне показалось, что Орталь даже слегка зарделась от целомудренно скрываемой гордости.
— Я провожу предварительные собеседования, делаю кастинг и присутствую на инициации. Бывает, они звонят мне — ищут совет и поддержку. Особенно после первых сеансов. Тут крайне важна чуткость. Есть множество аспектов…
Все это рассказывалось таким тоном, будто речь идет о самом невинном хобби — чем-то вроде вязания или вышивания крестиком в пансионе благородных девиц.
— Мы придерживаемся четких границ. Так, чтобы это не мешало личной жизни, — продолжала Орталь, слегка досадуя на необходимость втолковывать мне, профану, тривиальные истины. — Я долго над собой работала, и теперь для меня это два совершенно отдельных мира. Никак друг с другом не пересекающиеся. Тут тоже немалая заслуга моего Мастера. У него дом, жена, трое славных ребятишек — большая счастливая семья, и при этом полная свобода развиваться и самореализовываться. Разве это не прекрасно?!
Я медленно выдохнул, пытаясь представить себя в этом треугольнике. И тут же вспомнил про ее подопечных рабынь… Получился какой-то неумещаемый в сознании многогранник. Почему-то особенно коробила та гордость, с которой она хвасталась возвышением в их иерархии.
Уловив мое раздражение, она терпеливо попыталась разъяснить все сначала. Выходило, что тот факт, что ежемесячно ее будет драть какой-то хмырь, никак не касается ни меня лично, ни наших с ней отношений. Ни-как! Это совершенно отдельная от всей остальной жизни тема, никоим образом не противоречащая стремлению к полноценным и гармоничным отношениям. И опять же, она долго над собой работала, и теперь способна абсолютно изолировать эти два аспекта своего бытия.