Башня вавилонская
Шрифт:
Сколько-то минут назад — здесь, вокруг Дьявола, и время текло неровно, то лениво и плавно, то звонко колотясь о камни, путалось и петляло, — по коридорам протащился, жалуясь всем знакомым хорошо и знакомым шапочно, слишком разговорчивый для себя Деметрио. Одуванчик изображал общительного аборигена и повсеместно стенал, помогая себе руками, что вот, опять, опять злые blanco из-за моря обидели его дорогого друга, и излагал, как именно обидели. Он успел пожаловаться капибаре, потом Джастине и штатному двурушнику Анольери — удачно угодил на этаж начальства ровнехонько перед обедом, — прежде чем добрался до Кейс; и вот
Нетрудно вычислить, где: в гнезде. В так и оставленном за собой убежище; там дверь и со стеной не вынесешь.
Еще проще понять — прочитать по паясничанью Амаргона, по недоверчивому испугу в глазах, — в каком примерно состоянии. Но хорошо, что он был вообще, этот Амаргон. Что влез со своим мнением. Но его не хватило, не могло бы, и нельзя было тратить.
А тут, перекрывая дорогу — это. Дьявол. Нечисть. Как всегда. Успел раньше. С чем?
— Я? — как бы переспрашивает. — Я сказал, что сейчас уволю его к чертовой матери за непригодность и непрофессионализм.
— Вы… что?.. — и воздух не воздух, а вакуум, и вокруг не солидный корпус-монолит, а сплошная сейсмоопасная зона.
— Вы же расслышали, — аморфная субстанция показывает когти. Устал, значит? Бедняжка. — Я сказал этому, — вместо подходящего метонима вялый взмах рукой, — что сотрудник, получивший угрожающее сообщение… и далее, да? Что он должен понимать, что это все означает. И что атака на него — рабочий вопрос.
Первоначальное желание опустить на Дьявола журнальный столик с размаху сменяется желанием опустить его медленно, столешницей вниз, и сесть сверху. И попросить у секретаря кофе. И пить по глоточку.
— Вы не понимаете, да? — печально кивает нечисть. — Сядьте… пожалуйста.
— Спасибо, я постою. Чего же я не понимаю? — журнальный столик слишком легкий. Тут бы что-нибудь буковое, солидное.
— Ни-че-го вы не понимаете, — со знакомым опустошением, напоминающим пьяное веселье, отвечает Дьявол, и видок у него — врагу не пожелаешь, пожалуй. Не выспался, наверное.
— Я вас… — она не знала, чем захлебывается, то ли ненавистью, то ли бессилием. Он пришел и он сказал. Универсальный ключ. Хозяин. И трижды приглашать не надо.
— Убьете, да, синьора. — Отмахивается, двигает губами, словно пытается надеть улыбку, а она не того размера попалась и не растягивается. — Вы, наверное, знаете другой способ вытащить из кокона человека, который уже решил… свернуться, — движение кисти по спирали, — потому что не может выбрать, от какого из долгов отказаться. Потому что у него, видите ли, всех слишком много. Нас. Вы бы придумали, да? Извините, что успел раньше.
Если ему сейчас дать по уху, это будет не оплеуха, а чистой воды терапия. Потому что негодование в голосе Дьявола раскаляется до температуры нити в горящей лампочке, и это еще, кажется, не предел.
А еще он успел.
А еще он правильно все решил.
А еще он оказался здесь раньше.
Барьер ненависти, который она возводила между собой и возлюбленным начальником Максима, вот-вот осыплется и останется опасная, сквозящая пустота: ревность? Зависть? Ну
— Вот, — опять машет рукой в сторону двери, и складывает непослушные губы в капризной детской гримасе, — слышите? Работает. А я еще неделю буду отходить.
Две недели назад позвонил Джон. Позвонил, спросил, как дела, и сидит, смотрит. Молчит. Любуется. Совсем не изменился.
Если бы не дела, наверное, так бы и заснул, но о делах он помнит.
— Мне кажется, что вся ситуация с Университетом мировой безопасности пахнет падалью. Официально они приняли проект реформы и со всем согласились, а запах не ушел. Особенно в том, что касается Новгорода. Ты не можешь взять на себя тамошнюю комиссию?
Могу. А если бы не могла, нашла бы способ. Когда Джон говорит «пахнет» — это серьезно. Это значит, что там у него в слоях цифр, в его фракталах и галактиках, обрастает плотью серьезная неприятность. Вероятностная… и упирается она своими валентностями не в идеалы, не в интересы, не в системные сбои или системное зло — а в человеческий фактор. А то бы Джон ее сам выловил и растворил.
— Ты мне не нравишься, — сказала она вместо этого. — Ты горишь.
Свечку со всех концов жечь можно и экономно, чтобы растянуть. Но и восстанавливать потом нечего.
— Горю, — улыбается. — Но это я ненадолго, еще недели две, а потом я уеду в отпуск. Домой.
Домой поедет. Над этой историей среди своих смеялись до сих пор. Очень уж в характере. Захотелось Джону на старости лет завести обычную семью, мирскую — взял и завел. Быстрорастворимую. Ни тебе хлопот с женитьбой, ни детей, ни медленной многолетней притирки… один выстрел и один государственный переворот — и у него уже такой зоопарк цветет в этой его Флоресте, что на работу он приезжает отдыхать. Весь Джон как на ладони — быстро, точно, эффективно, полезно… и с четверным перебором по результату.
А здесь пахло не падалью, опиумом. Тоже сладкий, тяжелый, неотвязный запах, но вместо спасительной тошноты — тяжелая одурь, мутные видения, лабиринты ускользающих иллюзий. Господина полковника Морана, наполовину местного, наполовину, надо понимать, индуса, легче легкого было представить с длинной трубкой, сочащейся ядовитым дымом.
Все казалось ненадежным и непрочным: собственные впечатления, собранные материалы, предварительное расследование. Может быть, господин полковник затеял игру на пару с молодым человеком? Этой вероятностью нельзя пренебрегать. Но если нет? Если это только очередной дым?
Двери открывались сами, череда дверей, ведущих во внутренний двор административного корпуса. Вставленные друг в друга перспективы, пересекающиеся диагонали и углы северного кубизма. Головокружительная планировка. Снаружи — октябрь, золотые листья, прозрачное бледное небо, чистый воздух. Выдохнуть сладкое тление, втянуть северный ветер, припомнить все заново.
И рассмеяться. Ну надо же. Это нужно будет проверить первым делом, но она уже и так почти уверена. Чип, который дает доступ ко всему внутри периметра… но не за его пределами. И связь. Они наверняка придумали что-то со связью. Она вовсе не гостья тут. С ней обошлись как с послом враждебного государства.