Башня высотой до неба
Шрифт:
Мескалам-дуг, скривившись, махнул рукой, веля выполнить просьбу Игихуля. Аккадский генерал, бывший рядом, что-то крикнул по-своему, и его воины отпустили Булалума, так и не принявшего смертного зелья. Не веря случившемуся, тот сидел на земле и утирал текущую изо рта кровь. Другие пленники тоже воспрянули духом, видя, что аккадцы от них отступились.
Мескалам-дуг, между тем, снова стал, молча, разглядывать Игихуля. Потом медленно произнёс:
— По твоим словам ты безумец. К тому же, одержимый демоном. Нынче тебя вычеркнули из списка живых — ты мёртв. Выходит, что теперь ты уже
— Если башня построена не будет, я сам отправлюсь в Преисподнюю и вправду стану демоном, пожирающим души! — воскликнул Игихуль. В его здоровом глазу пылало пламя. — И пусть я буду проклят и заточён живым в Преисподнюю на веки вечные!
— Да будет так! — сказал подошедший Анунаки.
— Где башня? — спросил Мескалам-дуг, бросив обглоданную кость собаке.
Полуобнажённая рабыня поднесла ему глиняную чашу с водой. Он опустил в неё руки, вымазанные в бараньем жире, лениво пошевелил пальцами, затем вытер руки о набедренную повязку рабыни, больно ущипнув её за причинное место.
— Ты оглох, Одноглазый? Где башня, спрашиваю!
— Строится, — сказал Игихуль, стоящий посреди трапезной комнаты.
Он сильно изменился. Ещё больше высох, сгорбился. Остатки волос на голове, росшие редкими кустиками, стали жёлто-белыми. Его единственное одеяние — хламида, в которой он пришёл из Кемета — превратилась в лохмотья. От него исходил гнилостный дух. Из больного правого глаза беспрерывно сочился гной. Но его налитый кровью левый глаз, как и раньше, пылал дьявольским огнём.
— Строится?! — воскликнул Мескалам-дуг. — Она уже два года строится! Ты что мне обещал? Башню до небес в тысячу локтей высотой! А что я вижу? Груду кирпича, в которой и пятидесяти локтей [12] нет!
Игихуль, не мигая, смотрел на правителя, ожидая, когда тот выговорится. Его голова и правая рука слегка подрагивали.
— Интересно ты её строишь, — не унимался лугаль. Он улёгся на своё ложе, рабыня укрыла его ноги войлочным одеялам и принялась умащивать его плечи и грудь благовонным маслом. — Кладёшь кирпичи, потом разбираешь, снова кладёшь и опять-таки разбираешь. Где ты этому научился? В твоём Кемете так пирамиды строят?
12
тысяча и пятьдесят локтей — 400 и 20 метров
— Постройка тяжёлая — кирпичи не выдерживают. Из двенадцати кирпичей только три хорошие.
— В остальных девяти что не так?
— Рабы слишком мало соломы кладут. Или слишком много. Или режут её крупно. Угулы не ждут, когда кирпичи высохнут, — велят каменщикам сразу в стены укладывать.
— Я им за это плачу — одна мера [13] зерна за шестьдесят штук.
— Это много. Твой отец угуле две с половиной меры в день платил. А эти по пять-шесть мер зарабатывают, кирпич
13
около 0,5 литра
— Учит меня будешь, Одноглазый! — заорал Мескалам-дуг. Он сел на ложе, оттолкнув рабыню. Его лицо побагровело. Однако, увидев, что его крик не впечатлил Игихуля, быстро успокоился. — Зерна мне не жалко — оно храмовое. Анунаки не обеднеет. Ему крестьяне с урожая ещё больше нанесут.
— Он говорил, что скоро платить перестанет…
— За это не бойся — Анунаки платить будет. Он на твою башню глаз положил. Хочет там храм Ану устроить. Хочется ему, видите ли, величайшим жрецом стать!
— Но угулы…
— Сколько они получают, столько и будут получать! Всё! Больше об этом не говорим! А ты сам чего зеваешь? Ты же старший там — самый большой угула. Вот и наводи порядки — следи, чтобы рабы старались. Наказывай. Не слушаются — повесь одного-двух. Я тебе воинов для чего дал?
— Раб за свои полмеры зерна в день стараться не будет, как его ни наказывай. А много вешать — город взбунтуется. Большая часть рабов — горожане, которые тебе долги не смогли вернуть.
— Чего же ты хочешь от меня? Так устроен мир, — лугаль снова лёг на ложе, взял с медного блюда финик, и положил в рот, пожевал, плюнул косточкой в Игихуля, скривился от того, что она не долетела. — Ты-то сам чего пожаловал? То его на верёвке не приведёшь, а тут сам явился.
— Дело есть.
— Опять что-то хочешь построить? Башни мало? — Мескалам-дуг скривился, будто у него зуб заболел.
— Печи. Кирпичи обжигать. Они твёрдые получаются, как камни. И в воде не размокают. Солома для них не нужна. Вот, гляди.
Игихуль вытащил откуда-то из складок своего рубища небольшой кирпич и, протянув его обеими руками, показал лугалю. Мескалам-дуг сделал знак, и рабыня подала ему кирпич, с опаской взяв его из рук Игихуля.
— Да, твёрдый, — сказал он, повертев кирпич в руках и даже поцарапав его своим медным ножом. — Сам придумал?
— Не я. Это Булалум. Он кирпич в костёр обронил, назавтра достал, а тот вот такой…
— Булалум… Помню — верзила такой. Его чуть вместе с тобой не закопали… Печи большие должны быть…
— Если на шестьсот кирпичей, их надо не меньше дюжины.
— Ладно. Строй свои печи, — Мескалам-дуг отбросил кирпич, подтащил к себе рабыню, схватив её за складку кожи на животе, сорвал с неё набедренную повязку. — Ты что, не понял? Разрешаю тебе печи строить! Всё! Иди!
Но Игихуль не двинулся, даже когда лугаль снял набедренную повязку с себя.
— Ты ещё здесь? — спросил Мескалам-дуг удивлённо.
— Есть ещё одно, почтенный…
— Что? Да что ж это такое? Говори! — крикнул лугаль в нетерпении.
— Надо разобрать башню…
— Что-о-о?
— То, что построено, построено из необожжённых кирпичей. Если боги пошлют наводнение, если Буранун разольётся, то они размокнут и…
— Проклятье! — воскликнул Мескалам-дуг, поняв, что старания его безуспешны, и ударил рабыню по лицу.
Как был без одежды он встал с ложа, сел за стол, сам налил себе вина. Выпив, он сказал: