Башня
Шрифт:
— Надеюсь, да. — Найл нетвердо поднялся.
Сайрис тихонько заплакала.
— Торопят дальше, — сказал Вайг.
Найл увидел, что содержимое его сумы вывалено на землю и один из пауков разглядывает предметы, шевеля их то передней, то средней лапой. Вот он поднял и металлическую трубку, мельком оглядел и бросил среди плодов опунции и сушеных хлебцев. Одновременно с тем Найл ощущал, как его прощупывает ум вожака. Восьмилапый пытался определить реакцию пленника на обыск его поклажи. Ум Найла он досматривал с такой же неуклюжестью, с какой его сородич разбирал содержимое сумы, — будто тыкал большим пальцем.
Тут
Неожиданно оба насекомых насторожились. Найл не мог уяснить причину этой обострившейся вдруг бдительности. Вожак заспешил к растущему неподалеку кусту терновника. Приглядевшись внимательней, Найл сообразил: у бурых натянута меж корней и нижних сучьев паутина. В нее угодил крупный кузнечик и сейчас исступленно там бился. Звуков насекомое не издавало — пауки, кстати, абсолютно глухи, — но их внимание мгновенно привлекли волны паники.
На глазах у людей вожак, хватив клыком, парализовал кузнечика. Разодрав челюстями тенета, вынул оттуда обездвиженное насекомое и принялся насыщаться. Он, очевидно, проголодался.
Пользуясь тем, что пауки отвлеклись, Найл задал вопрос, не дававший покоя.
— Где Руна и Мара?
— Увезли на шаре.
— А оса, муравьи?
— У них в брюхе, — сухо сказал Вайг, кивнув на пауков.
Через секунду брат полетел вверх тормашками, как от свирепого пинка. Один из пауков возвышался над ним, угрожающе выпустив клыки. Вайг попытался сесть, но снова был опрокинут ударом передней лапы. Брат покорно затих, поглядывая на маячащие над лицом клыки. И опять Найл почувствовал, как вожак, к этому времени уже подкрепившийся, бдительно прощупывает его мозг. Он явно проверял, как Найл реагирует на угрозу брату. Хорошо, что в данный момент парень испытывал в основном волнение; он интуитивно чувствовал, что любое проявление гнева или агрессивности немедленно повлекло бы наказание.
Решив, что он ясно дал понять — переговариваться запрещено, паук отошел и позволил Вайгу сесть. Затем тронул средней лапой Найла и указал на содержимое мешка. Это был явно приказ уложить все на место. Разбираясь с содержимым, Найл опять почувствовал: вожак за ним наблюдает. Он удовлетворенно отметил, что способен при необходимости держать ум пустым и пассивным, что, похоже, и надо восьмилапому.
Через пять минут снова отправились в путь. У Сайрис вид был измученный, вялый. Было ясно, что она не может оправиться от потрясения — гибель мужа, разлука с родными малышками. Ощущалось и то, что искренняя радость матери от встречи с сыном уже меркнет от отчаяния при мысли, что вот и младший теперь в неволе. Она казнила себя так, будто это ее вина. Найлу очень хотелось заговорить с матерью,
Пауки передвигались быстро, и от своих пленников требовательно ожидали того же самого. Найл разобрался наконец, как они ухитряются покрывать такие расстояния. По паучьему разумению, двуногие тянулись невыносимо медленно. Поэтому пленников заставляли частить трусцой, а сами шествовали рядом ленивой (по их меркам) походкой гуляющих. Найлу вначале сильно мешал заплечный мешок, снующий вверх-вниз. Заметив это, вожак стащил мешок с него и перекинул одному из своих сородичей. Двигаться сразу стало легче.
Будь на то хоть какая-то возможность, Найл с огромным удовольствием осмотрел бы местность, через которую они сейчас проходили. Никогда еще он не видел столько зелени на одном месте сразу. Когда-то эта прибрежная низменность была обитаемой. Навстречу неоднократно попадались остатки сельских строений. Теперь низменность пришла в свое естественное состояние: разнородная древесная поросль, буйство трав. Мимо с жужжанием проносились насекомые — мухи, осы, стрекозы; в поросли стрекотали кузнечики. Найлу это казалось каким-то раем. Даже забавно было, что впервые он видит это, будучи пленником.
Через час, когда солнце начало садиться за горы, стали устраиваться на ночлег. Люди полностью выбились из сил. Тяжело переводя дыхание, они, попадав, улеглись лицом к вольному небу. Один из пауков взялся вить паутину под ближайшим деревом, другие в это время нежились под вечерним солнцем. Когда сердце у Найла унялось, он блаженно расслабился. В тот же миг почувствовалось, как его «прощупывает» вожак — видно, просто так, для порядка; никакого рвения у восьмилапого не чувствовалось. В полусонном состоянии юноша подсоединился к умам пауков. Вклинившись, он как бы подслушивал их разговор, вместе с тем сознавал и их физические ощущения. Теперь было ясно, что пауки едят только живую добычу, поэтому запаса в дорогу брать с собой не могут. Причем дело даже не в том, что живая пища им больше по вкусу. Суть здесь в ином — в самой жизненной энергии, которую эти существа высасывают, смакуют и впитывают.
Открылось и то, что в отличие от людей эти существа полностью подчинены инстинкту. Миллионы лет они мало чем отличались от механизмов по отлову пищи, и весь смысл их существования заключался в том, чтобы хватать добычу и впрыскивать яд. Иных стимулов у них в жизни и не было. Найл способен был наслаждаться красотой пейзажа, представлять в уме далекие края, используя свое воображение. Бойцовых пауков пейзаж не трогал — разве как потенциальный источник пищи. А то, что называется «воображением», у них отсутствовало вообще.
К счастью, пищи здесь было в достатке. Пока сгустились сумерки, в паутину поймалось с полдесятка увесистых мух, их разделили по старшинству. Когда пауки поглощали пищу, умы у них сочились теплом непередаваемого блаженства. Найл с тревогой понял, что в некоторой мере их агрессивность к пленникам объясняется тем, что пауки расценивают людей, в общем-то, как еду. Зачем вести пленников куда-то, рассуждали они, если их можно просто съесть и утолить голод. Но, когда брюхо было набито, раздраженность прошла. Они не стали мешать пленникам, когда те разбрелись по кустам собирать плоды, и терпеливо наблюдали, как Найл, взобравшись на кокосовую пальму, скидывает зеленые еще орехи в руки Вайгу.