Баудолино
Шрифт:
— А ты, сдается мне, только что пожаловал сюда и не представляешь, как нам тут всем досталось! Кто-то видел даже, что император упал, что его тащил конь, потому что нога зацепилась в стремени!
— Что же делают наши теперь?
— Удирают. Оборотись-ка на речку. Видишь, прячутся за деревьями, лезут в воду. Разнеслось уже известие, что убит император Фридрих. Каждый надеется, что ему повезет добраться до Павии.
— О подонки! И никто не разыскивает господина нашего?
— Опускается темнота. Даже те, кто еще сражался, кончают битву. Как тут можно найти тело в этой катавасии? И откуда начинать?
— О подонки, — повторил опять
Там, где схватка, судя по положению тел, была самой жестокой, Баудолино стал копаться в телах, лежавших лицами вниз, и надеясь и страшась опознать в брезжившем сумерковом свете одного из покойников — дорогого отца и господина. Он рыдал. Он блуждал, не разбирая дороги, пересмотрел все тела, покинул лес и наткнулся на украшенную телегу, она медленно волочилась по полю, усеянному мертвецами. — Вы не видели императора? — задал он через слезы вопрос, лишенный и смысла и осторожности. Там сидевшие заржали и ответили: — А как же, он лежал вон в тех кусточках и драл твою мамашу! — Один вдобавок издевательски подал звук в дудку, чтобы она произвела неприличный треск.
Цена их сообщению была понятна. Но Баудолино пошел в те кусты. Там на земле возвышалась еще одна куча трупов. Три ничком, самый нижний навзничь. Он откинул те, что ничком, и под ними увидел с красной бородой, красной от крови, императора Фридриха. Он мгновенно догадался, что тот жив, потому что из приоткрытого рта неслось легкое хрипение. Верхняя губа рассечена, из нее вытекала кровь. Широкая царапина на лбу, доходившая до левого глаза, но не задевавшая его. Руки до сих пор сжимали два кинжала. На самом пределе потери чувств Фридрих умудрился заколоть всех троих ничтожеств, которые налетели на него, чтоб его прикончить.
Баудолино, сунув руку ему под голову, обтер кровь и окликнул его, на что Фридрих открыл глаза и спросил, где находится. Баудолино ощупывал императора, чтобы понять, нет ли других ран. От прикосновения к ступне тот взвизгнул от боли; верно, значит, сказали, что конь тащил его по земле, вывихивая застрявшую в стремени лодыжку. Продолжая говорить, рассказывать Фридриху, где он находится и что с ним, Баудолино поставил его на ноги. Наконец-то тот узнал его и обнял Баудолино.
— Господин и родитель мой, — говорил Баудолино. — Ты теперь полезай на мою лошадь и старайся не напрягать силы. Нужно будет проявить осторожность. Хотя ночь уже наступила, но повсюду караульщики Лиги. Наша единственная надежда, что и они разбредутся по пьянкам, обмывать победу, поелику, надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что победа осталась за ними. Но отдельные ломбардцы вполне могут бродить и тут, например, обирая убитых… Мы будем двигаться лесами и оврагами, обходя стороной дороги. Так до самой Павии, куда твои вояки, полагаю, уже все добежали. Подремли в седле, я посторожу, чтобы ты не свалился.
— А ты сам не уснешь на ходу? — пошутил Фридрих с перекошенной челюстью. И потом сказал: — Смеяться очень больно.
— Вижу, что тебе и правда лучше, —
Так они плелись до рассвета всю ночь, то и дело спотыкаясь. Спотыкался и бедный конь. Всюду корни, кусты, колючки. Только раз издалека они завидели огонь и дали изрядный круг, от огня подальше. По пути, чтоб и вправду не уснуть, Баудолино разглагольствовал, а император не засыпал, чтобы не уснул Баудолино.
— Кончено, — говорил император Барбаросса. — Я не вынесу позора. Это нестерпимое бесчестье…
— Это несущественная заварушка, отец. Вдобавок все уже уверовали, что ты погиб. Тут ты заявишься, прямо как воскресший Лазарь. Кто будет помнить поражение? Все на радостях запоют Те Deum.
На самом деле Баудолино просто силился как мог утешить раненого, униженного старика. Этот день подорвал весь престиж империи. Плакала святая-священная власть… Фридрих мог снова выйти на сцену лишь в ореоле какой-то новообретенной славы. Тут Баудолино опять не сумел отогнать призрак своего давнего замысла. Он вернулся к предсказаниям Оттона и к посланию Пресвитера.
— Дело в том, дорогой отец, — сказал он, — что из происшедшего тебе следует кой-чему научиться.
— И чему я должен у тебя учиться, кладезь мудрости?
— Нет, не у меня, избавь господь. Учиться у судьбы. Оцени по совести то, что говорил покойный Оттон. В этой здешней Италии вытащишь хвост — нос завязнет. Невозможно императорствовать, имея у себя на шее папу. Над этими городами тебе одержать верх не удастся, поскольку ты хочешь упорядочить их согласно политическому искусству. А они хотят жить в беспорядке согласно природному складу. Или, как сказали бы парижские философы, сохранять состояние hyle, первобытного хаоса. Лучше обратись-ка на Восток, далеко за Византию, водрузи знамена своего правления над христианскими землями, которые простираются вдали по ту сторону обиталищ нечестивых. Объединись с единственным и истинным rex et sacerdos, владычествующим над теми областями со времен Волхвоцарей. Только когда ваш союз заключится и скрепится, или он принесет тебе клятву служения, ты сможешь поехать в Рим и обойтись с папой как с конюхом, а короли Франции и Англии будут у тебя на посылках. Только тогда твои сегодняшние победители привыкнут снова опасаться тебя.
Фридрих не помнил почти ничего из заповедей Оттона, и Баудолино пришлось пересказывать ему все сначала. — Что это за Пресвитер? — допытывался император. — Он существует? И где живет? И как я могу отправляться с войском не ведая дороги? Меня переименуют в Фридриха Глупого и под таким именем ославят на веки веков.
— Вряд ли, если в канцеляриях всех христианских правителей, в том числе и в византийской, появится письмо, в котором этот Иоанн Пресвитер пишет к тебе, прямо ж тебе, тебя единственного готов признать себе равным, и приглашает тебя объединить царства и власть.
И тут Баудолино, помня письмо наизусть, во тьме ночи принялся декламировать послание Пресвитера Иоанна, и пояснил, какой смысл имела самая драгоценная реликвия мира, которую Пресвитер посылал ему, Фридриху, в некой шкатулке.
— Как? И где это письмо? У тебя есть копия? Ты случайно не сам его настрочил?
— Я переписал его на доброй латыни. Я соединил разрозненные члены, издавна знакомые ученым мудрецам, к которым никто не прислушивался. Однако все, о чем говорится в этом письме, истинно, как Евангелие. Если уж совсем начистоту, от себя я прибавил только адресата. Вышло, что письмо адресовано лично тебе.