Базилика
Шрифт:
Во второе тысячелетие по велению церкви они дали обет безбрачия, но во многих общинах этот обет соблюдался формально. Когда наступило третье тысячелетие, церковь начала проникать в такие места, как Африка и Азия, где была новичком, и укреплять свои позиции в Латинской Америке, где было больше католиков, чем где бы то ни было еще.
И все-таки священников не хватало — везде — для должного служения как старым, так и новым католикам. Все полагали, что количество священников сильно возрастет, если им позволят жениться, но никто в Ватикане не осмеливался произнести это вслух. До сих пор безбрачие священников являлось законом церкви, а не божьим: папа мог изменить правило, хотя это и представлялось чем-то невероятным.
Но Треди выбрал другой путь. Он не станет сражаться с ветряными мельницами и не оставит решение наболевших вопросов своим преемникам. Нет. Несмотря на огромные проблемы, он намеревался пойти до конца. Хотел все решить одним сильным, рассчитанным ударом. Для этого существовал только один способ. Я не самая религиозная карта в колоде, но от того, что Треди собирался сделать, даже у меня перехватило дыхание. Его замысел простирался далеко за пределы католической церкви и касался всех религий, затрагивал все страны, все правительства, все общества. Он призывал к пересмотру всемирного сознания — к рентгеновской проверке рода человеческого на нравственность.
Через два тысячелетия папа римский объяснял восхищенному собранию, что отцы церкви уже не раз встречались, чтобы обсудить, иногда в течение нескольких лет, состояние церковных институтов и их место в мире. Тридентский собор, созванный в 1545 году, был ответом на Реформацию. Первый Ватиканский собор в 1869 году и второй Ватиканский в 1965-м реорганизовали и модернизировали церковь сообразно вызовам своего времени.
— Церковь имеет структуру, данную свыше и сохраняемую как в радости, так и в горе на протяжении веков. Основные принципы не должны меняться. Церковь никогда не согласится с тем, например, что моральные принципы относительны, что это дело личной выгоды. Но вместе с тем, возможно, нам не стоит заниматься проблемами, которые при ближайшем рассмотрении имеют самое ничтожное значение. Думаю, мы должны изучить спорные вопросы и взяться за их решение в контексте древних учений и современной жизни. В конце концов, друзья мои, мы живем в мире, где перемены — почти норма. Новые поколения знаний возникают всего за несколько лет; даже еще быстрее.
Полагаю, моей церкви пора еще раз методично пересмотреть самое себя и свои действия во благо собственного будущего и, я горячо надеюсь, для благосостояния всего человечества. Вот что я хотел вам сказать, и пригласить вас — всех вас, независимо от вероисповедания — присоединиться к нам.
Треди говорил без бумажки, без записей, без запинки. Хорошо, что журналистская галерея отделена от зала Генеральной ассамблеи стеклом, поскольку здесь творилось что-то невообразимое: корреспонденты слушали папу и одновременно кричали в телефоны на пяти различных языках.
— А потом церковь исследует результаты своих действий тем способом, к которому мы уже не раз прибегали после смерти и воскрешения нашего Господа.
— Собор! Он собирается созвать собор? — вопил испанский журналист. — Я не верю!
— Да! Собор! Да, собор!
Немец вскочил, аплодируя.
Новый папа предлагал совершить нравственную и этическую революцию, заключающуюся в публичном пересмотре крупнейшими мировыми религиями своих основ и значимости своих учений. Все журналисты и большинство дипломатов сознавали вселенский масштаб возможных результатов.
Поток речи Треди не прерывался.
—
Делегаты зашумели. В галерее репортеров наступил кромешный ад. В комнате прессы пахло потом и напряжением. Тилли и множество итальянцев ликовали. Мария хмуро сидела в компании поджавших губы традиционалистов.
Треди сделал паузу, чтобы выпить воды. Затем подытожил:
— Надеюсь, я еще буду папой, когда произойдет эта новая самопроверка. Если так, то я буду изучать и слушать и буду менять то, что следует изменить в нашей великой церкви, но оставлю нетронутым, нет, укреплю то, что следует хранить вечно. Если я умру, прежде чем будет созван собор, я оставлю наказ своим преемникам обсуждать все проблемы охотно, с открытым сердцем и без предубеждений. Я заклинаю их справедливо и мирно улаживать отношения нашей древней и истинной церкви с несметным числом своих верующих и с нашими соседями по планете на заре двадцать первого века.
Здесь он остановился — театральная пауза. Он позволил ей затянуться, набрать силу, создать напряжение в огромном зале.
Затем Треди простер руки ввысь, глядя вверх в поисках света, подобно одиноким священникам, приходящим по ночам молиться на купол базилики Святого Петра.
— Может, Господь благословит нас всех, — сказал Пий XIII на прощание.
ГЛАВА 24
На обратном пути в Рим, не успел самолет оторваться от земли, как шампанское полилось рекой. Представители церкви были воодушевлены успехом Треди и надеждами на исторический собор; это воспламенит энтузиазмом все министерства Ватикана и наполнит значимостью их деятельность. Репортеры-«ватиканцы» тоже ликовали. Большей частью это были опытные и циничные журналисты, не вмешивавшиеся в идеологические разногласия внутри церкви, но всегда умевшие распознавать сенсацию. Созывая собор, для чего, естественно, понадобятся списки тысяч участников и огромное количество газетного материала, Треди заверил журналистов, что им будет гарантирована бесперебойная работа на многие годы и ореол экспертов.
Я тоже выпил несколько шипучих бокалов, хотя к церковным делам это не имело отношения. Я до сих пор не мог понять, почему Кабальеро даже не попытались остановить папу. Представление, устроенное Треди в Нью-Йорке, взбодрило меня больше, чем все волшебные голубые и желтые пилюли Ивановича.
Я выпил вместе с Марией, но заметил, что она отнеслась к произошедшему без энтузиазма.
— Не унывай. Могло быть и хуже. Треди же не приказал быстро провести глобальные перемены или отменить какой-нибудь ключевой момент политики церкви.
— Это правда, — сказала она. — Но то, что он сделал, возможно, даже хуже.
— Как такое может быть?
— Разве ты не видишь? Он умыл руки. Мы не можем знать, что произойдет на соборе, но в ближайшие годы все изменится. Каждый, кто захочет принизить нашу веру, попытается осуществить свои идеи. Все станут экспериментировать просто так и под звуки фанфар, потому что грядет собор. Люди будут уделять этим экспериментаторам большое внимание, и к тому времени, когда соберется собор, церковь превратится в посмешище, в цирк, объект для шуток. И за все это отвечает папа: он — главный клоун.