Беда
Шрифт:
Он еще порассказал о себе, о родных, о Скарсдейле. Вспомнил, как ребенком играл с отцовским стетоскопом, как в отрочестве преодолел нежелание идти по стопам отца. Он два года уже не пил и превратился по этой части в легковеса: Ланс мог потребить пол-литра джина, выкурить пару косяков и забивать гвозди, не попадая молотком по пальцам, а у Джоны после второго стакана развязался язык. В руках и ногах он ощущал приятное покалывание и решил не противиться. Женщина слушала. Она была веселой, красивой, умной, а главное — ей было интересно, она слушала так, словно каждое его слово имело для нее значение. Еще бы, ведь Джона спас ей жизнь. Но не только это: женщина была прекрасна и искренна, он стал ей дорог, и в нем шевельнулось что-то, что Джона не сразу опознал как влечение, —
— Довольно пить.
— Все-таки это довольно замкнутая элита, — сказала она. — А вы какой плющ произрастили?
Он покачал головой:
— Университет штата Мичиган. Наш талисман — черная овца.
Она вздохнула:
— Что ж, не всем везет.
— О, да замолчите!
— Полагаю, ваше решение не привело электорат в восторг?
— Я не оставил им выбора. Меня бы взяли в Браун или в Коламбию, но я не хотел поступать в Браун или Коламбию, потому что я был рассерженным молодым человеком…
Она захихикала.
— Был. Сейчас уже нет. Теперь я не рассержен, а скорее… уперт.
— Джона, Джона, белая ворона.
— Да, и я подумал: поступлю в государственный универ им назло. — Он прикончил орешки.
— А они, увы, во всем вас поддержали. Кошмар! — отозвалась она. — Dans nos temps modernes, il n’existe pas de horreurs plus dignes que celle. [7]
— Yo hablo espanol, [8] — сказал он.
7
В наши времена нет более достойного ужаса, чем это ( фр.).
8
Я говорю по-испански ( исп.).
— Я сказала: «бедняжка».
— Не красуйтесь, — сказал он.
— Меня несколько раз арестовывали за злостный снобизм.
Он рассмеялся.
— Дайте-ка угадаю, — сказала она. — Ваша подружка училась в Принстоне.
— Э-э… нет.
— Я что-то ляпнула?
— Нет-нет.
Он понял по проступившей у нее на лбу морщине, что вид у него сейчас зверский, хотя он вовсе не злился, просто не привык отвечать на вопрос о подружке. Ив начала извиняться, и он сказал:
— Все в порядке, вы ни в чем не провинились.
Наступило тягостное молчание. Он прямо-таки видел, как она перебирает варианты: пошутить, снова извиниться, сменить тему, выйти в туалет, распрощаться. Он мучительно пересматривал те же возможности, и вдруг одна и только одна возможность представилась ему — настойчиво, свирепо. Сказать правду. Он спас ей жизнь, и по крайней мере из благодарности она может сделать для него это — помочь облегчить душу. Он никогда никому не рассказывал о Ханне. Его родные отучились задавать вопросы, а Ланс, знавший ее с детства, Ланс, который свел их, черт побери, — Ланс повел себя странно, не желал даже упоминать о ней, словно она вдруг исчезла с лица земли. Джона догадывался, что такое поведение вызвано чувством вины, как будто Ланс подставил Джону этим сватовством. Кроме них в курсе дела был только Вик, и умница Вик понимал, что Джона не хочетразговаривать об этом. Обычно и не хотел. Но сегодня навалилось одиночество, он не смог удержать на лице маску, он хотел поговорить об этом — и у него был собеседник, сидел прямо напротив него.
И не просто первый встречный. Он хотел поговорить о Ханне, это так, но хотел поговорить о ней именно с Ив.Незнакомка,
Он сказал:
— Прошу прощения.
Она поглядела на него:
— Никогда, никогда не просите прощения за любовь.
По дороге к своему дому он вновь принялся извиняться — теперь уже за то, что первым свернул этот вечер:
— Мне через пять часов на работу.
— Хватит извиняться, Джона Стэм! Супермену это не к лицу.
Они подошли к дому. Он обернулся к ней:
— Приятно было поболтать с вами, Ив.
Она кивнула и сказала: «Да». Ее тело подалось навстречу ему, и он сделал то, что было в тот миг вполне естественным, — обнял ее. Руки у него на шее почему-то показались знакомыми. Она была примерно одного с Ханной роста, затылком терлась о мягкую кожу его подбородка, где уже проступила с утра щетина; когда Ив разомкнула объятия, обнаружилось, что ее волосы зацепились за эту щетину, как за липучку. Он рассмеялся, хотел рукой смахнуть ее прядь, но она подняла голову и притянула его лицо навстречу своему, и ее губы оказались мягкими и податливыми.
Она отступила, коротко помахала рукой. Он смотрел ей вслед, как она растворяется в теплом тумане, а потом вошел в дом и поднялся наверх, слегка покачиваясь, недоумевая, почему так и не решился попросить у нее телефон.
7
Страница 17 «Руководства для студентов третьего года обучения», официальной брошюры, выдаваемой учебным отделом при больнице Верхнего Манхэттена:
«В особенности трудно дается практика в хирургическом отделении. Дежурства затягиваются, темп дневной работы резко ускоряется. Студенты, которые перестают заботиться о своем физическом или психическом состоянии, утрачивают способность эффективно функционировать. Помните: только здоровый студент — успешный студент».
Со страницы 9 Книги, скрепленных скобкой листков коллективной студенческой мудрости (составлена в 1991 году третьекурсниками Гэри Глаучером и Конни Тейтельбаум, ныне состоящими в счастливом браке и имеющими доходную ортопедическую практику в Тенафли, штат Нью-Джерси):
КАК ПЕРЕЖИТЬ ПРАКТИКУ В ХИРУРГИИ,
или
И ЗА ЭТО Я ПЛАЧУ ДЕНЬГИ?
Основные принципы выживания в хирургии:
Нет еды
Нет сна
Нет проблем!
К третьей неделе практики в гастроэнтерологии Джона освоился среди груд вырезанных кишок. Уборщики выкинули последний экземпляр «Пост», ординаторы сочли, что третьекурсник успешно поставлен на место и усвоил урок, и вновь стали обращаться с ним, как со всеми студентами, — то есть как с придурком.
Его команду возглавлял шеф по фамилии Иокогава; в ней числились один старший ординатор и два младших, два интерна и еще двое третьекурсников помимо Джоны. Над ними царил таинственный и ужасный главный начальник, которого Джона еще в глаза не видел, Хирург Хольц. В больнице их команда именовалась Хольц-два, имелись также Хольц-один и Хольц-три (Джона воображал их клонами своей Хольц-два и верил, что по больнице разгуливают два двойника Джоны).