Беда
Шрифт:
Генри вспомнил предварительное слушание. «Многие ли из ваших учеников были свидетелями расстрела своей сестры? А может быть, у них на глазах вооруженные люди забирали их брата?» Как это он забыл?
– Вот откуда я знаю, как плакала твоя мать, – сказал Чэй.
Шины продолжали шуршать по дороге, и Генри отвернулся к темному окну.
Они пересекли границу штата Нью-Гемпшир, и поскольку Чэй ехал строго на дозволенной скорости – а это означало, что его обгоняли все машины, едущие в том же направлении, даже грузовики, – через шестнадцать минут они достигли моста, ведущего в Мэн. Генри много раз проезжал здесь
Генри опустил веки.
И увидел брата – белого и неподвижного, на больничной кровати. Увидел трубки, прикрепленные к одной его руке. Увидел культю вместо второй и бинты, сквозь которые сочилась кровь. Увидел, как его брат дышит в такт с аппаратом позади изголовья. Увидел свою мать с расширенными, немигающими глазами. И отца, поднесшего руки к лицу.
Но вдруг это оказалась не его мать. Он узнал мать Чэя – и вокруг уже не было ничего белого.
И он услышал чужие крики.
Они ехали дальше в ночи.
Генри сидел, глядя в окно, и они проезжали одну развязку за другой, пока небо впереди не покраснело и высоко над дорогой не появились яркие огни. Генри увидел, как они отражаются в море, которое здесь вгрызалось в берег и местами подходило прямо к шоссе. Морская вода блестела, как черный обсидиан, и на ней лежали красные штрихи – отражения огней Портленда.
– Сейчас где-нибудь остановлюсь, – сказал Чэй.
Генри не смотрел на него.
– Я ничего не ел.
– Можешь не объяснять, – сказал Генри. И взглянул на часы. Почти десять.
Почему большие города ночью так прекрасны? – подумал он. Может быть, все дело в огнях, внезапно появляющихся из темноты? Они сияли недалеко от шоссе в зданиях, которые, наверное, были заняты страховыми или бухгалтерскими фирмами, но сейчас благодаря желтому, оранжевому и белому свету внутри выглядели чудесными и экзотическими. В них было столько роскоши и тайны, словно они только что возникли здесь по мановению чьей-то волшебной палочки.
Чэй притормозил на съезде с трассы, и Чернуха проснулась. Генри услышал ее лай, а когда обернулся, она уже потягивалась, выпятив свою заднюю часть – и с трудом удерживая равновесие.
Они въехали в Портленд, почти безлюдный в это позднее время, и свернули на Коммершл-стрит, чтобы и дальше двигаться вдоль береговой линии. Здесь народу было побольше. В небольших ресторанчиках и кафе ярко горел свет и играла легкая музыка. За столиками на улице ужинали пары – молодые и постарше. Генри опустил стекло и вдохнул пряный запах моря.
Он помнил все – хотя это и происходило при дневном свете. Помнил, как гулял по этой улице с семьей, из года в год заходя в одни и те же магазины сувениров, игрушек и снаряжения для кайтсерфинга, а иногда – поскольку его отец считал, что лучшего занятия в отпуск не найти, – и в букинистические лавки, просто чтобы проверить, не удастся ли случайно напасть на след очередного средневекового манускрипта с очередным «Ad usum». Помнил, как родители впервые разрешили ему отправиться в город только с Франклином и Луизой, и как мать просила, чтобы они за ним присматривали, и как Франклин сказал: «Генри вполне может сам о себе позаботиться. Он уже не маленький», и как от счастья он чуть не взмыл в воздух, потому что его старший брат сказал, что он может сам о себе позаботиться. Он даже не брал Луизу за
Чэй доехал до конца Коммершл-стрит. Поглядел в зеркальце, потом быстро развернулся и покатил назад тем же путем. Он голодными глазами всматривался в рестораны.
– В конце улицы, перед поворотом обратно на Девяносто пятую, есть хорошая закусочная, – сказал Генри. – «Чаудер-хаус». Она должна быть еще открыта.
Чэй ничего не ответил. Они ехали медленно.
– Вон она, – сказал Генри. – И правда открыта. Стоянка там, подальше. Видишь?
Чэй въехал на полутемную стоянку и затормозил рядом с другим пикапом – ржавым, помятым и груженным старыми холщовыми сумками. Фары Чэя осветили рваный стикер на его бампере: «АМЕРИКА ДЛЯ АМЕРИКАНЦЕВ, ПОНЯЛ?» Чэй погасил фары, но не выключил двигатель. Его руки застыли на руле, а глаза не отрываясь смотрели в зеркальце заднего вида.
– Если ты думаешь, что к тебе выйдут принять заказ, можешь не надеяться, – сказал Генри. Он ткнул Санборна в плечо, чтобы тот проснулся, и взялся за ручку двери.
– Постой, – сказал Чэй.
Генри повернулся и выглянул в заднее окошко. Ничего. И тут он увидел, что к стоянке очень медленно ползет патрульная машина. Генри почувствовал, как рядом напрягся Чэй. Он почти слышал стук его сердца. Патрульная машина включила стоп-сигналы и еще больше замедлила ход. Чэй напрягся сильнее – казалось, он вот-вот взорвется. Да он на пределе, подумал Генри.
Потом стоп-сигналы потухли, и полиция проехала мимо.
– Подумаешь, полицейский, – сказал Генри. – У него нет никаких причин тебя останавливать. Разве что за тот твой дурацкий разворот в неположенном месте.
Чэй снял руки с руля и посмотрел на него, и Генри подумал, что, будь в кабине посветлее, он наверняка увидел бы сейчас такое же белое лицо, какое было в больнице у его брата.
– Полицейским не нужна причина, чтобы меня остановить, – сказал Чэй.
– Ага, – сказал Генри. И хлопнул Санборна по макушке: – Эй ты, соня! Есть хочешь?
– Принеси коктейль, – сказал Санборн. Хотя судить с уверенностью было трудно, потому что слова перемешались с зевком.
– Какой?
Молчание.
Генри вылез наружу и забрался в кузов. Чернуха уже извелась от нетерпения. Едва он отвязал ее, чтобы запихнуть в кабину к Санборну, она выдернула из его руки поводок, перемахнула через борт кузова и прыгнула прямо на Чэя – он тоже вылез, – подняв уши торчком, виляя хвостом, лая, пыхтя, скуля и визжа – и все только потому, что Чэй согласился их подвезти! Генри подумал, что она явно перегибает палку. Это было унизительно, тем более что Чэй стоял неподвижно, как скала, нахмурившись и подняв руки высоко над головой – хотя потом, словно приняв внезапное решение, опустился на колени и позволил Чернухе в абсолютном упоении облобызать ему все лицо, а сам в это время гладил ее тощие бока.
Генри еще никогда не видел, чтобы ее хвост крутился так отчаянно.
Он схватил Чернуху, наполовину затащил, наполовину забросил ее в кабину и захлопнул за ней дверцу.
– Лежать, – сказал он, и Чернуха снова поглядела мимо него на Чэя. – Лежать! – крикнул Генри, и поскольку Чернуха иногда хотела слушаться, она легла. Санборн, который умел спать несмотря ни на что, бессознательно повозился на сиденье и пристроился поближе к Чернухе – видимо, потому, что она была мягкой и теплой. Чернуха поглядела на Генри, потом на Чэя, потом опять на Генри. – Ты остаешься, – сказал ей Генри.