Беда
Шрифт:
– Как рука? – спросил Николай.
– Рука? Маленько получше, утихла боль.
На востоке мрак постепенно стал рассеиваться. Сначала там едва заметно обозначилось размытое серое пятно. Оно медленно, но неудержимо ширилось и светилось, потом, вроде бы исподволь, стыдливо зарумянилось, и рдеющие отсветы, раздвигая темень небес, превратились вскоре в багряное пламя, полыхающее, словно в кузнечном горне. И вдруг оттуда взметнулись вверх острые слепящие стрелы. Быстро и бесшумно они сдернули все еще висевший над головами двух парней серый шелковый полог ночи. Тайга, только что окружавшая их сплошной угрюмой
– Солнце взошло! – одновременно произнесли оба парня по-русски и по-якутски и еще ближе придвинулись друг к другу.
Неожиданно с веселым щебетом прошумела над ними стая воробьев. Вдруг вся стая резко свернула в сторону, шумно засвистев крохотными крылышками. Сначала птицы, наверно, испугались людей, но потом уже явно из озорства врассыпную взвились прямо к небу, засверкали в солнечных лучах, словно серебряные опилки, и растворились в ярком утреннем свете.
– Ой, что это? Ух, кто такие? – И оба парня в притворном испуге вскочили на ноги.
– Бедовые какие!
– Страшные птицы!
И, глядя друг на друга, Тогойкин и Губин рассмеялись.
III
Бортрадист Александр Попов лежал без сна и думал свою думу.
У медлительного и немногословного человека мысли тревожно и быстро сменяли одна другую.
Самолет сбился с курса. Самолет потерял управление и стал похож на невыезженного коня. Закусив удила и вырвав поводья, он выкидывает на скаку замысловатые курбеты, чтобы сбросить седока. Он бьется, бросается из стороны в сторону, тычется мордой в землю, встает на дыбы.
Второй пилот Черняков, молодой человек с ярким румянцем и рыжими волосами, крепко, словно навеки, вцепился руками в штурвал.
Когда Попов собрался уже радировать о неполадках, первый пилот Тиховаров запретил ему, отрицательно замотав головой, и сменил Чернякова. Как только штурвал оказался в его руках, самолет сразу же вроде бы успокоился, и какое-то время полет продолжался нормально. Тиховаров вскинул свое смуглое лицо и, блеснув тремя передними золотыми зубами, улыбнулся второму пилоту. Но тут самолет словно поперхнулся. Задыхаясь и всхрапывая, он начал снижаться, резко опустив отяжелевший хвост. Тиховаров кивнул Попову – радируй, мол, – а сам, не мигая, уставился вперед злым взглядом своих широко открытых голубых глаз, при этом изо всей силы стискивая в руках штурвал.
Но Попов не успел. Под ними уже взъерошился дремучий лес. Тиховарова передернуло. Оба летчика переглянулись. Впереди белым пятном мелькнула среди сплошной тайги маленькая полянка, и летчики молча одновременно кивнули, что значило: «Туда!» Тиховаров энергично замотал головой, приказывая всем покинуть кабину. Но никто не двинулся с места.
Глаза командира загорелись гневом, даже поза его выражала возмущение, но повторить приказ он не успел. Раздался оглушительный треск… Одно лишь слово: «Прощай!» – отчетливо запомнил Попов. Но услышал ли он это слово или это был его внутренний голос, он не знает. Так же, как он не знает, сколько времени пролежал без сознания…
Зоркие и точные приборы, указывающие
И вот лежат теперь разбитые, изуродованные люди вместе с разбитым, изуродованным металлом… До каких пор они будут так лежать? Кто из них останется в живых, кто и в каких муках умрет?.. Кто знает… Сможет ли он, Александр Попов, когда-нибудь выйти отсюда, поглядеть на тайгу и горы, на небо и землю? Хоть бы бортмеханик Степан Калмыков, ладно бы – раненый, но лежал в сознании. Он бы непременно что-нибудь да посоветовал. В сознании… Может, как раз и настала мучительная пора пожалеть, что ты в сознании? Может, лучше бы сразу провалиться в черную, бездонную пропасть?..
И неожиданно перед ним появился так на него похожий, круглолицый, курносый Петрушка. Вот его ведет за ручку мать. Старенькие штанишки из сарпинки в крапинку сползли. Мать нагибается, чтобы подтянуть их, и ее коротко подстриженные светлые волосы падают ей на глаза.
– Сынок мой!.. Ирочка! – прошептал Попов, задыхаясь от охватившего его волнения.
А ведь прежде он никогда не думал о них с таким умилением. Может быть, даже реже, чем нужно, вспоминал о том, что где-то в подмосковном городке Кунцево живет его Ирина с их четырехлетним Петькой…
Перехватило дыхание, сердце забилось, защекотало в носу, и по лицу Попова, извиваясь, побежала тепленькая струйка, добежала до верхней губы и остановилась. Попов прикрыл ее ладонью. Ладонь стала мокрой, во рту появился вкус соли.
«Вот напасть-то, еще увидят, – подумал он, устыдившись минутной слабости. – Хорошо, что парни у костра…» А какая же из двух девушек подошла к нему? Как ласково и мягко утерла ладонью лицо…
С величайшей осторожностью Попов приоткрыл глаз. Даша. Какое милое лицо у этой молоденькой якутки.
От смущения он хотел скинуть Дашину руку, но вместо этого схватил ее и прижал к щеке.
Девушка оторопела, шевельнула вздрогнувшей от неожиданности рукой, но не отняла ее.
До чего же у нее теплая и маленькая ладошка! И пахнет йодом. Какие тоненькие и слабые пальцы… Откуда же взяться силе в такой вот ручонке? А жизнь взрослых мужчин зависит от этих маленьких рук.
– Товарищ Попов, товарищ Попов… Успокойся, дружок, успокойся, не плачь, прошу тебя, – еле слышно шептала Даша.
Не смысл сказанных слов, совсем нет, а материнская проникновенность, с какой были эти слова произнесены, взволновала Попова. Передвинув маленькую ладошку и прижав ее к губам, Попов беззвучно заплакал, содрогаясь всем телом.
– Успокойся, дружочек, успокойся, милый, – шептала Даша и бережно утирала ему слезы свободной рукой.
Озорной мальчишка пастух, потом грозный партизан Гражданской войны, теперь закаленный солдат Второй мировой войны, громко хохотавший при неожиданной радости, а в гневе нередко во всю глотку ругавшийся, добродушный и простой в повседневной жизни, – словом, святой и грешный чудо – русский человек Александр Попов лежал и плакал. А Даша – то ли как любящая дочь, то ли как любимая старая мать – нашептывала ему слова утешения.