Бедные дворяне
Шрифт:
Богомолка с своей стороны расспросила Прасковью Федоровну: кто у нее родные, нет ли богатых мужиков между ними, сколько у Катерины носильных платьев, какое у ней приданое, знает ли она полевую работу и проч. и проч.
На другой день, чем свет, богомолка проснулась и ушла, повторивши на прощанье, что она непременно покажет Прасковье Федоровне своего жениха.
II
Прошло несколько дней. Прасковья Федоровна совсем было позабыла о посетительнице и перестала думать о
Прасковья Федоровна выглянула в окно.
В санях сидели молодой парень и пожилая женщина. В последней она тотчас же узнала богомолку, в первом отгадала жениха. Быстро откинувшись от окна, она оглядела Катерину с ног до головы и велела ей уйти в чулан и не выходить оттуда, пока она не позовет, а между тем надеть другое платье, еще понаряднее. Катерина, тоже успевшая взглянуть в окно и догадавшаяся, кто приехал, проворно ушла из избы.
Под окном постучали кнутовищем.
– Кто тута? – спросила Прасковья Федоровна.
– Дома ли хозяюшка? – послышался знакомый голос.
– Да кого вам надобно?
– Прасковью Федоровну, хозяюшку.
– Да кто вы такие?
– Али не узнала, матка?… Старая знакомая: помнишь, богомолка-то была. Да вот ездила с барином в село на базар, да иззябли больно, так дай, думаю, заеду к Прасковье Федоровне: неужто не обогреет?… Позволь взойти?…
– Милости просим, милости просим.
Вместе с богомолкой вошел в избу парень лет двадцати двух, белокурый с прорыжью, остриженный в скобку, с лицом добродушным и глуповатым. На нем была грубого синего сукна поддевка, с борами, толсто стеганная на вате, шея повязана цветным бумажным платком. Неуклюже переваливаясь, вошел он вcлед за своей провожатой и, помолившись по ее примеру образам, молча поклонился хозяйке.
– Просим покорнейше садиться, дорогие гости! – приветливо проговорила Прасковья Федоровна, осматривая гостя и опоражнивая для него место в переднем углу.
– Вот сюда садитесь: к столу-то поближе! – сказала она молодому парню, который было уже уселся на лавке недалеко от дверей.
– Да ничего, все едино! – отвечал тот, лениво приподнимаясь с занятого места, и перешел на указанное.
– Какими это судьбами Бог принес? – обратилась хозяйка к гостье, усаживая ее рядом с барином.
– А вот поехали на базаре погулять, на людей посмотреть и себя показать – да и заехали к вам.
– Доброе дело… покорнейше благодарим… Ну, чем же дорогих гостей потчевать? Может, водочки прикажете? – обратилась она к барину.
– Нету, напрасно, не пью.
– Не употребляет, Прасковья Федоровна. Нечего тем и потчевать к нему, привычки не имеет.
– Ну так ин-разве чайку?
– Вот это другое дело, это по нам.
– А вот сейчас велю дочке поставить самоварчик. Чай-то да сахар есть: этот запас держу. Я тотчас… – Прасковья Федоровна вышла…
Воспользовавшись
– А ты, Никеша, смотри, говори, да оглядывайся: вишь она какая баба вор: сейчас на счет водочки подпустила. А будет про что спрашивать, не мнись, отвечай попроворней да обдумавшись.
Прасковья Федоровна, выйдя из избы, вошла прямо в чулан и осмотрела дочь, которая уже успела переодеться, – осталась довольна, и велела ей поскорее согреть самовар.
– А поспеет-то, так внеси, поставь на стол, да и отойди в сторонку – сядь да на них не больно смотри, точно не твое дело. Посиди эдак маленько, да опять уйди, – хоть к дяде Василию, – там и будь покамест они сидят у нас.
Сделавши такое распоряжение, Прасковья Федоровна опять возвратилась в избу и подсела к барину.
– Так разгуляться вздумали? – обратилась она к нему.
– Да, погулять захотелось.
– В своей собственной усадьбе жительство имеете?
– В своей живем.
– А как прозывается?
– Охлопки.
– Это далеко ли отселе будет?
– Так… верст с двадцать.
– Нету, меньше будет… Меньше, чай, пятнадцати, – заметила гостья.
– Охлопки! Не слыхала эдакой усадьбы.
– Так у нас называется.
– Потому, может, невдомек, Прасковья Федоровна, что ведь ее больше по деревне называют: тут чрез речку деревня Стройки, так по ней больше и называют. Ведь ихний род прежде богатый был, и не сведомо, сколько деревень ихних было, и Стройки-то ихние были, так теперь и усадьбу-то по деревне больше зовут. Ведь прадедушки их все свои души поистеряли.
– А большое ваше семейство?
– Батюшка есть, брат Иван, да вот тетушка с нами живет… – и Никеша указал на богомолку.
– Как, разве тетушка придетесь?
– Ну уж проговорился, так нечего таить, Прасковья Федоровна. Родная тетка я ему. Никанор Александрыч на моих руках вырос, почитай и моим сыном зовется: отец-то мало в него и вступается.
– Вот какая хитрая, и не сказалась… Наталья… как по батюшке-то?…
– Наталья Никитична.
– Наталья Никитична! И не сказалась…
– Ну уж все равно, Федоровна, не теперь – так после бы спознала.
– Так вот как, это тетушка ваша!.. Ну… хитрая же у вас… тетушка…
– Что так?
– Ну уж я знаю что!.. А грамоте-то поучены?
– Нет, грамоте не учен, Прасковья Федоровна, – отвечала тетка. – Это надо правду говорить!.. Жил-то он на моих руках; я-то неграмотная, а отец у него грамотный: и часовщик, и псалтирь знает… Ну а дядюшка у него… так тот в службе офицером, – тоже грамотный… только что вестей от него давно нет; не знаем, уж и жив ли… Ну а его Бог не привел; этому его не поучили, уж не его вина… этого Бог лишил. За то уж скажу: на счет работы, уж нет такого парня. Вот хоть и родной, а не стыдно сказать, не хвастаю. Вот другой брат, хоть и грамоте маленько поучен, а эдакой работник не будет, в половину нет.