Бедолаги
Шрифт:
— Ты не хочешь сказать спасибо? — съязвил Бен.
Но тут вмешался Элберт:
— Дай ему спокойно посидеть!
Подставил Джиму стул, вышел, вернулся с тремя банками пива. Кто-то есть в дальней комнате, он поднялся по лестнице вслед за Джимом, не могло же Джиму послышаться его дыхание. А удар по голове сзади, на площадке, когда Элберт с улыбочкой стоял в дверях? Джиму было плохо. Тринадцать лет назад он первый раз сбежал от родителей, ему и было тринадцать, а еще через три года третьего июля он добрался до Лондона и каждый год отмечал этот день, пока не встретил Мэй и не стал отмечать тот день, когда
— Ты не можешь просто все бросить, пойми это. Не можешь своим ходом обделывать делишки. — Голос Элберта звучал теперь деловито. — Зато мы попробуем найти Мэй, и полиция не сядет тебе на хвост.
— Я Мэй не сделал ничего плохого, — вяло попытался отговориться Джим; боль в левой руке усиливалась.
Элберт только отмахнулся:
— Ты за кого нас держишь? Не забудь, Бен ее видел.
Джим растерянно уставился на него.
— А ты не помнишь, как избил Эллис? — брякнул Бен, возмущенно запыхтев.
— Эллис сперла у меня триста фунтов! — Джим покраснел. Он ее бросил, у нее была комната на Арлингтон-роуд, в подвале, Элберт позаботился, чтобы Эллис не возникала, а его заставил вместе с Джимом обыскать все углы, предполагая, что там спрятаны сколько-то граммов кокаина. Лет пять назад или шесть. Он ничего не помнил. Как они бросились на него, когда он собрался заехать ей по щеке, — это помнил, но больше ничего. Он попытался встать, хотел броситься на Элберта с кулаками. Но пока он поднимался со стула, Бен уже встал рядом, и открылась дверь, и вошел темноволосый человек, с виду араб, лицо каменное, в руке нож. Джим двинул разок Бену и опять сел:
— Призвали муфтия для подкрепления или как?
Разглядывал красивое, с прямыми чертами, лицо этого человека, смуглую кожу, заметил искорки в черных глазах — то ли он оскорблен, то ли он забавляется.
— Для такого урода, как ты, — спокойно ответил Элберт. — Это Хисхам. Может, он и муфтий, но по-английски говорит лучше тебя.
— Скажи ему, чтобы принес мне пива.
Бен стоял рядом, белый как мел, губа рассечена.
— Могу доказать, что ты ее едва не прикончил. Без меня она истекла бы кровью.
Джим тупо покачал головой. Он смутно помнил, как Мэй лежит на софе, в руке телефонная трубка, то ли кровь из носа, то ли мелкая ранка, и он вернулся в кухню. Может, у него был нож? В кухне он оставался до тех пор, пока не пришел Бен. Попытался все восстановить в памяти, снова покачал головой, встал. С улицы доносился шум дождя, он вспомнил про кошку внизу и обратился Элберту:
— О'кей, а теперь скажи, чего ты добиваешься?
Элберт с удовлетворением взглянул на Бена.
— Для начала денег, которые ты мне должен. И еще, — продолжил Элберт, — мы дадим тебе кое — что с собой, верно?
Спал он беспокойно. Проснулся среди ночи, почувствовав, что сердце бьется медленнее обычного. Поднялся, достал из стенного шкафа шерстяное одеяло, но от него пахло чем-то затхлым, может, и собакой. Человеческий волос или собачья шерсть? Пошарил
Джим не задавался вопросом, нет ли за ним хвоста, доехал на метро до Кингс-Кросс, пересек Пентонвилл-роуд и пешком дошел до Филд-стрит, не обращая внимания на тех, что слонялись там по тротуарам, лишь заметив краем глаза одну молоденькую женщину. Моложе, чем Мэй. Товар, врученный ему Элбертом, он без труда продаст в Кэм — Дене. На берегу канала Джим вдруг увидел лису, та бесстрашно шмыгнула мимо, пролезла через дырку в заборе и пропала где-то в поле. В сомнениях он размышлял, не стоит ли поймать такси: боль в руке становилась непереносимой.
Дома он принялся искать лекарство, но нашел только пустую упаковку. В гостиной валялись пустые пивные банки, одежда, грязное белье. Правой рукой он собрал носки. Задел и опрокинул пивную банку. Вытер майкой жидкость, не сразу впитавшуюся в ковер. Надо открыть окно, проветрить. И цветов купить, мысленно усмехнулся он.
На другой день, возвращаясь из прачечной с сумкой, полной чистого белья, он остановился у цветочного киоска возле метро «Кентиш-Таун», купил несколько гвоздик и лилию, все за один фунт. Только вазы дома не нашлось. Гвоздики поместились в пивной банке, а лилию он держал в руке, нюхал белые цветки, и запах ему не нравился. Лилия уже увядала. Он вымыл посуду, убрал в холодильник пиво, хлеб для тостов и сыр, яйца, упаковку с ветчиной.
Последний вечер они с Мэй провели в квартире на Филд-стрит. И поссорились. Странное какое воспоминание. Все кажется, она где-то ждет, но почему же не появляется?
За окном он увидел маленькую девочку. Она наклонилась, прядки темных от дождя волос закрыли ей лицо. Прошла неуверенно несколько шагов и остановилась, словно не знала, куда идти. Джим внимательно наблюдал. Тонкий зеленый свитер был ей велик, длинные рукава закрывали ладони и пальцы, лицо казалось очень бледным, заострившимся. Похоже, девочка кого-то высматривала, вытягивала шею, даже вставала на цыпочки, но никто не появился, и она тоже ушла. Джим рассердился на девочку, как будто она его в чем-то обманула.
Выйдя из дома вечером, чтобы продать часть товара, он все еще пребывал в плохом настроении. «Дурное предзнаменование», — отметил он и суеверно перекрестился.
Назавтра Джим увидел на станции «Кентиш — Таун» объявление с надписью: «Разыскивается» и фотографию Мэй.
18
Якоб вручил ей список мебели, присланный тетей Фини, мебели его бабушек и дедушек, родных и двоюродных. Изабель оставалось только отметить крестиком предметы, которые она хотела бы взять в Лондон. Первоначальный список, выведенный старомодным почерком с завитушками, она не сумела разобрать, и Якоб переписал его на чистовик, существенно сократив оригинал, опуская замечания о предыдущих владельцах, оттенках цвета и состоянии полировки. Мебель, как и столовые приборы, посуда, постельное белье, через Франкфурт отправится в Лондон, Якоб встретит груз.