Бега
Шрифт:
Едва он ушел, в полукруге показались, измененные до частичной неузнаваемости Максим Клавдии и Геракл Лаптев. Клавдии был в женской кофте с нашейной брошью и нацепил в прическу, как гребень, скелет скумбрии; Лаптев был нарочно небрит и топал босиком, подвернув штанины на разную высоту.
Напарники волновались и потому шли разбитной походкой, подмигивая друг другу неуверенно, но залихватски. В руках у них были плоские, обмотанные газетой предметы.
Остановившись у кассовой будки, они распаковались и приставили к стенке «Упреки подозрения» и «Голубого козла»,
— Ну, давай, тебе начинать, — сказал босой осипшим от напряжения голосом.
Клавдии одернул коротковатую для него кофту и с нарастанием запричитал:
Я — гладиатор двадцатого века: и дар! и храм! и соль! Я — восемь пядей сверхчеловека, Я — атомный карамболь!!.Мимо плавно проходили воркующие парочки и безутешные девичьи коллективы. Взрослая публика тяжело скакала по дорожкам к ларькам «Массандра» и «Краснодарвино». Семейные пары вели детишек на карусель, и те раскачивались у них на руках, повиснув как обезьянки.
— Максик, клюет! — шепнул мнительный Лаптев, заметивши молодую маму с обезьянышем, направлявшуюся к ним с благодарной и несколько скованной улыбкой.
Кара и боль, Я — карамболь! —вскрикнул Клавдии в экстазе.
— Вот видишь, даже дядя кофточку одел, — сказала мама оробевшему и надутому карапузу. — А простудишься, кто с тобой валандаться будет, Пушкин? — и, уходя, кивнула Максиму признательно.
— Хамье! Обывательщина, — забормотал Клавдии вдогонку, — им воронежские частушки нужны с притопами! — и, обращаясь непосредственно к небу, заголосил:
Да, карамболь! А ты, ханыга, едал аджигу?! А в джиге прыгал? Изволь!В ответ на эти слова из кустов выломился человек с авоськой, набитой «Черными глазами», и отрывисто спросил:
— Где? Где аджигу дают, а?
— На морвокзале, — с ядом в голосе сказал Лаптев.
— Спасибо, браток! — человек нырнул обратно в пролом и сменился другим — любопытным и пьяным.
Этот осовело уставился на босые ноги Лаптева, заложил руки в карманы и, раскачивая себя шевеленьем ладоней, извлек спекшуюся в комок трешницу:
— На, будешь помнить Василия из Воркуты, — и подмигнул женской кофточке Клавдина.
— А по морде не хочешь? — предложил Лаптев.
— Давай! — с легкостью согласился Василий.
— Гера, не смей! — вмешался Клавдии. — Разве не видишь? Товарищ успеет сегодня получить. Ради бога, не связывайся…
— А ты, подруга, не лезь, — осадил Клавдина пьяный. — Не лезь! Мы сами разберемся…
— Это… Это переходит все рамки! — захлебнулся
— А-гха, — послышалось за спиной Клавдина.
Максим встрепенулся.
Возле кассовой будки объявился животастый представительный мужчина и чугунно-исподлобно разглядывал «Голубого козла».
— А-гха, — повторил он неопределенно и тут же пропал.
— Сволочь! — определил Василий. — Ты кого звать побежал? — и поплыл, загребая руками в кусты, будто хотел вычерпнуть оттуда животастого.
— Вот какие «лица» и «организации» обращают на нас внимание, — упрекнул Максима изволновавшийся Лаптев. — Снизошли: «Спасибо, браток»!
— Плебеи! Нищие духом! — неуверенно оправдался Клавдии, но тут же взъерошился и закричал: — Кара и боль! Я карамболь!..
Максим оживился не без причины. В аллее показалась давешняя манекенщица. Карина не шла, а плыла профессиональной походкой в сопровождении Герасима Федотовича и Гурия Михайловича. «Полярник» из Больших Крохоборов держал ее под руку, а Белявский катился рядышком, приговаривая, как заведенный: «Что там нерпа! Я вам шапку Мономаха устрою». А в шагах десяти от них держался Стасик Бурчалкнн. Неизвестно, что он задумал, но в глазах у него было нечто недоброе и даже тореадорское.
— Я веха века — сверхчеловека! — выставился навстречу группе Клавдии, а Лаптев остался в тени, конфузливо почесывая левую голую ступню правой.
Но манекенщица оставила без внимания обоих, применив свой излюбленный метод «исследования облаков». Зато Гурий Михайлович пришел в замешательство и забормотал: «Этого мне только не хватало!», а крохоборский полярник затормозил, как белый медведь у свежей проруби, и с аппетитом уставился на «Козла». Не веря себе, отказываясь поверить, он машинально потянулся к призраку картины пальцами, но так и не дотянулся.
— Простите, — услышал он за спиной чей-то горячий шепот. — Мне нужно кое-что уточнить.
Герасим Федотович почувствовал, как его теснят в сторону плечом, и в следующее мгновение увидел свою картину в руках нагловатого молодого человека с осетинской талией и холодными снайперскими глазами.
Герасим Федотович ухватился за уголок рамы с явным намерением за свое добро постоять, и постоять достойно.
— Смотри, Лапоть, а ты не верил! — возликовал Клавдии. — Я говорил, проймет… Эй, товарищи, экспонаты руками не трогать! Что за манеры, карамба-карамболь?!
Но тут послышались треск кустов и торопливый топот. Показались дружинники. Парусиновые штаны наступали неводом. На правом фланге, задевая кусты головой, мчался предводитель. Его чуб развевался по ветру, и оттуда сыпались электрические разряды. Слева, переваливаясь как баркас, надвигался Агап Павлович с тощим прутиком акации в руках.
— А-а-а! — кричал он, но теперь уже совершенно определенно.
Не успел «гладиатор XX века» опомниться, как его скрутили в бараний рог. Лаптев оказался проворнее и тенью метнулся в кусты, но его схватили на лету за ногу. На Стасике же повисло сразу трое дружинников.