Беглец
Шрифт:
– Эй, пацан, ты тут живешь?
– Нет, - сказал Юрка.
– Ну, все равно. Заработать хочешь?
– Юрка готовно вскочил. Посмотри за машиной, чтобы никто ничего...
Хозяин "Москвича" и стриженая женщина ушли в дом. Из открытых окон долетали их голоса. Голоса звучали все громче, все раздраженнее - там ссорились. Юрка подошел к "Москвичу". Черно-белый номерной знак начинался, как и на "Волге" Виталия Сергеевича, с букв "МО" - московская... Подошли двое мальчишек, маленьких, как Митька, и уставились на машину. Юрка их прогнал. Больше прогонять было некого, в комнате громко бубнили сердитые голоса. Юрка опять сел в куцей тени, падающей от стены. Хозяин "Москвича" и стриженая женщина вышли на крыльцо.
–
– спросила она.
– Не знаю.
– Тогда я уеду!
– Как хочешь.
Дверца машины хлопнула, "Москвич" попятился и развернулся. Юрка вскочил, замахал рукой, но хозяин "Москвича" его не заметил и уехал. Женщина ушла в дом, Юрка пошел дальше.
С левой стороны шоссе появилась арка ворот с надписью "Пансионат". Юрка не понял и подошел посмотреть. За придорожными кустами в два ряда друг против друга стояли разномастные автомобили. Между ними виднелись то палатки, то навесы из парусины, каких-то тряпок и одеял. В машинах или прямо на вытоптанной, пыльной земле лежали развороченные постели. На них валялись или сидели, поджав ноги, полуодетые взрослые и ребятишки. Гудели примусы, коптили керогазы. На растянутых веревочках, кусках проводов сохли рубашки, трусы, полотенца. Вся эта человеческая толчея смеялась, разговаривала, кричала, а, заглушая ее, из круглой кубышки на столбе грохотал металлический голос: "Там, где речка, речка Бирюса, ломая лед, поет-звенит на голоса..." От кустов несло бензином и кухонным чадом.
Юрка перешел снова на правую сторону шоссе. Маленькие домишки пригорода кончились. Под навесом на высоких металлических трубах стояли лежаки, на них, между ними кишели полуголые тела. Дальше вдоль шоссе кустов уже не было, жирная полоса его становилась аспидной, светлела, начинала зеркально блестеть, струиться и исчезала. Между шоссе и морем прямо на песке под нещадно палящим солнцем бесконечной цепочкой вытянулись автомобили, белели, желтели тенты, сновали люди. Юрка повернул обратно.
Под одним из навесов не было лежаков. На высоком каменном помосте, залитом асфальтом, стояли металлические столы и стулья. Это была столовая, и Юрка подошел ближе.
Люди непрерывно подходили, поднимались по нескольким ступенькам. Одни сразу садились за столы, ели принесенное с собой в сумках, бумажных свертках, другие становились в длинную очередь у раздаточного окошка, ставили на алюминиевые подносы тарелки, которые им совали из окошка, несли их к столам и ели. На столах оставались тарелки с недоеденной кашей и макаронами, куски хлеба. Юрка смотрел на них, глотал голодную слюну, но пойти и взять не решался.
Подходили уборщицы, сгребали грязную посуду, хлеб и уносили.
Народу постепенно стало меньше, уборщицы не так торопились уносить, все больше столов было заставлено объедками, и Юрка решился - поднялся по ступенькам, опасливо сел за крайний стол. На него никто не закричал.
На одной тарелке в коричневой жиже лежали толстые, в палец, макаронины, по другой была размазана манная каша, на третьей остались полтора кусочка хлеба. Юрка схватил хлеб, подобрал им скользкую кашу. Макароны были недоварены, но он проглотил их не жуя - спешил, боялся, что прогонят. За другим столом осталась полная тарелка макарон, но Юрка не успел - подошла уборщица и унесла. Неподалеку встала и ушла семья - отец и мать с маленьким мальчиком. Там осталась нетронутой манная каша и несколько кусков хлеба.
Юрка метнулся туда, съел кашу, схватил хлеб и сунул его в карман.
– Ты чего, ты чего суешь?
– закричал сзади женский голос.
– А ну, вывертывай карманы!
Сидящие поблизости оглянулись. Уборщица засунула руку в Юркин карман и вывернула, хлеб упал на пол. Юрка залился краской и не смел поднять глаз. Он знал, что все смотрят на него - на в о р а.
– Что вам, куска хлеба парнишке жалко?
– сказал мужской голос.
–
– огрызнулась уборщица.
– Сначала хлеб, потом ложки утащит, а мы должны отвечать!
– Да ведь он ложки не взял, только хлеб, - сказал женский голос.
– Им и объедков жалко, они потом ведрами таскают, свиней откармливают, - сказал кто-то третий.
– А ваше какое дело?
– взвилась уборщица.
– Свиней тоже кормить надо. Я эти объедки своим горбом зарабатываю.
– Сначала все-таки людей надо кормить, - сказал первый голос.
– Пускай их родители кормют, хулиганов этих. Нарожали, так пускай и кормют!
– Эй, парень, поди сюда!
Юрка исподлобья посмотрел в сторону говорящего. Лысый мужчина в майке сгреб хлеб со своего стола, протянул ему:
– Держи!
Юрка схватил хлеб, мельком заметил рядом с лысым девчушку, которая испуганно смотрела на него, и бросился к выходу.
– И чтоб я тебя больше тут не видела!
– закричала вслед уборщица.
Юрка бежал и бежал, пока снова не очутился возле каменной ограды нефтебазы. Карманы вздулись. Восемь кусков - чуть не половина хлебного кирпича, и не черного, а серого, какой мамка лишь изредка привозила из города...
Никто не знал, где находится ремесленное училище. Прохожие попадались все приезжие, шоферы стоящих машин не знали тоже. Юрка встретил двух милиционеров, но их он не спрашивал, а переходил на другую сторону и ускорял шаг, будто торопился по делу. Только перед вечером он отыскал училище. Оно было закрыто.
– Тебе чего?
– спросил дворник, когда Юрка подергал запертую дверь. Никого там нет, на практике все, в Саках.
– А когда принимают?
– спросил Юрка.
– В училище-то?
– спросил дворник. Ему было скучно сидеть одному, он был рад и такому собеседнику.
– Это музыка долгая - осенью принимать будут. Так что ты покуда казакуй, догуливай на свободе. А осенью собирай документы и приходи...
Документы... Какие у него могут быть документы?
Остаток дня он слонялся по улицам, избегая мест, где мог столкнуться с мамкой - вдруг она еще не уехала, - сидел на каких-то скамейках у ворот. Он сунулся было на городской пляж - вход был тут же, с бульвара, - но там не то что протолкаться, некуда было поставить ногу - впритык друг к другу, покатом лежали полуголые люди. Только поздно вечером, когда уже стемнело, Юрка снова пришел на опустевший пляж и выкупался. Здесь он и остался на ночь, на одном из дощатых лежаков. Рано утром его согнала уборщица, Юрка снова поплелся в город.
Остаток хлеба он прикончил утром и скоро снова захотел есть. Еда была всюду, на каждом шагу, россыпи, горы еды... В витринах гастрономов, продовольственных магазинов высились пирамиды консервных банок, лежали штабеля колбас и окороков. Юрка знал, что они не настоящие, сделанные из бумаги или еще из чего-то и разрисованные. Но при взгляде на них Юрка глотал слюну и отворачивался. Это не помогало: еда подвертывалась, лезла, перла ему в глаза. Булочные ломились от смуглых хлебных кирпичей, золотистых белых караваев, обсыпанных сахарной пудрой плюшек. В кондитерской громоздились пачки печенья, лотки с пирожными, стеклянные банки с конфетами. На каждом углу из металлических ящиков продавали коричневые, мятые, похожие на стоптанные детские башмаки, но какие же вкусные пирожки, жаренные в масле... Висела на крюках лиловая, обтянутая стеариновым жиром баранина, говяжьи бока скалили кривые клыки ребер, истекали желтизной куриные тушки, лотки прогибались под ворохами, кучами моркови, редиски, картофеля... И все ели. Непрерывно. Куда бы Юрка не смотрел, он видел, как за стеклами витрин, окон столовых и домов, прямо на улице, на базаре, на пляже, стоя, на ходу, люди жевали и жевали. Завтракали, обедали, ужинали, закусывали, перехватывали, перекусывали, подкреплялись, заправлялись, рубали, лопали, жрали...