Беглец
Шрифт:
Сергей замер в ожидании приступа головной боли, но на этот раз пронесло. Когда-то, точнее — всего семь лет назад, он твёрдо знал, что на самом деле его зовут Евгений Должанский, и родился он не в 1899-м, а почти на сто лет позже. Все его рассказы о будущем, в котором СССР перестал существовать, психиатр доктор Зайцев аккуратно записывал. Как выяснилось, не только во врачебных целях. Кем он действительно является, Должанским или Травиным, Сергея с каждым годом волновало всё меньше и меньше. Он отлично чувствовал себя в двадцатых годах двадцатого века, а что впереди и его, и страну, в которой он жил, ждали нелёгкие времена — так это мелочи, к трудностям он привык и в одной жизни, и в другой, не важно, какая из них была настоящей, а какая — выдуманной. Правда, любое воспоминание о том, что происходило до контузии, оборачивалось
— Чита? Это про неё мне с утра цыганка говорила?
— Какая ещё цыганка, ты мне голову-то не морочь. И не Чита совсем, а Владивосток. Едешь в Дальневосточный ИНО, они как раз водителя просили не из местных, а наш товарищ, который должен был туда отправиться, сейчас другим делом занят. Покрутишь заместо него штурвал, помотаешься по городу и окрестностям, а как тут всё успокоится, и наш товарищ туда подтянется, обратно вернёшься. Место бойкое, скучать времени не останется. И вот ещё что учти, отдел этот специфический, о нём только в Москве знают у товарища Петерса, да на месте трое из начальства окротдела дальневосточного, а группа, с которой будешь работать, вообще особняком стоит, посему там до тебя никакая чистка не доберётся. Так что, товарищ Травин, не на курорт тебя посылаю, а серьёзной работой заниматься, хотя ты и на курорте на свою задницу умудряешься приключения находить, да-с. Дело ответственное и непростое, ты ведь газеты читаешь, значит, в курсе, что партия наша постепенно от НЭПы ленинской отходит, осенью вон частников прижала, так дальше будет ещё жёстче, поэтому буржуи советские из кожи вон лезут, чтобы хоть что-то спасти и вывезти за границу. Есть в нашей стране несколько областей, в частности — Дальний Восток, где пока-что частный капитал жив и процветает, в связке с международным. А где иностранный капиталист, там и шпион сидит. Вопросы есть?
— На месте разберусь. — Сергей не стал цепляться к тому, что кроме Петерса и местных, о секретной группе на Дальнем Востоке знал почему-то еще обычный заместитель начальника полпредства ОГПУ второй категории.
— На работе скажешь, что обещали всё выяснить. Досидишь до увольнения, в субботу вечером спокойно уедешь в Ленинград, а уже оттуда отправишься в новую столицу. В Москве заглянешь кое-куда, я тебе черкану сейчас, тебя будут ждать пакет и координаты человека для связи во Владивостоке, пакет ему лично в руки отдашь, и никому больше. Сергей, — Меркулов чуть наклонился вперёд, уткнулся цепким и серьёзным взглядом прямо в глаза Травина, — то, что в пакете, очень важно, ни почтой нашей, ни телеграфом отправить не могу, только курьером. Постарайся, чтобы в чужие руки не попало, если что случится, уничтожь. И пакет, и того, к кому попадёт.
— Сделаю.
— Заодно документики на фамилию Добровольского заберёшь, — хозяин кабинета снова откинулся на спинку кресла. — В Чите будешь первого апреля, дальше не торопись, перекантуешься недолго, потому что нужный человек ждёт тебя только пятнадцатого апреля ровно в восемь тридцать утра. Заранее во Владивосток не суйся, нечего там лицом светить, но и тут тебе околачиваться нечего, а Чита — город большой, есть где затеряться. Ясно?
Травин кивнул.
— Ну вот и хорошо. Поедешь как буржуй, в спальном вагоне, командировочные, проездные и подъёмные на месте получишь. Денег заранее не даю, с Павловского вы с Мухиным и так довольно получили, будет куда потратиться. Да не смотри ты так, я про ваши делишки знаю, и даже, так сказать, понимаю, воинская добыча — дело святое, к тому же распорядились вы ей хоть и незаконно, но справедливо.
— Надолго я туда? — Сергей только головой покачал.
Банда Павловского, за которой местное ОГПУ гонялось почти полтора года, сгинула в псковских лесах этой зимой, из семи душегубов не сбежал ни один. И никаких угрызений совести Травин по этому поводу не испытывал.
— Месяца два, самое большое три, я, как твой вопрос решу, телеграмму вышлю на Владивостокский почтамт до востребования, дождёшься сменщика, и возвращайся. Любопытным говори, что место нашёл на Дальнем Востоке денежное, за длинным рублём погнался. С Мухиным проблем не будет, не разболтает, если догадается?
— А то ты сам не заешь, Фомич — человек надёжный. Лишнего не
— Ну вот, а то всё хмурился и волком смотрел, — Меркулов улыбнулся, поменял несколько листов бумаги местами, чиркнул что-то карандашом, словно показывая, что у него своих дел невпроворот, кроме как Травина уговаривать, и добавил словно мимоходом, — вот что ещё, если ты проездом в Харбине будешь и вдруг старых приятелей встретишь, знакомство возобнови.
— Нету у меня там приятелей, — отрезал Сергей.
— Травин, кончай мне ваньку валять, — особист раздражённо хлопнул ладонью по столу, — обстановка на КВЖД сложная, того и гляди до войны настоящей дойдёт, за любую возможность схватимся, и не важно, ты там был в осьмнадцатом, когда людей полковника Монкевица подчистую вырезали, или однофамилец твой, удивительно рожей на тебя похожий. Я ведь не прошу тебя, а приказываю. Сказано забыть о крестьянском происхождении — забудешь. Сказано со старыми друзьями приятельствовать — так и сделаешь. Ясно?
— Слушаюсь, ваше превосходительство, — Травин чётко, по-строевому повернулся на каблуках, и вышел из кабинета.
Глава 2
26/03/29, вт
Пакет ждал Сергея в доме номер 3 по Фокиному переулку. Лифтов в шестиэтажном доме, переделанном из доходного в коммунальный, не водилось, Травин поднялся на последний, шестой этаж, толкнул дверь в семнадцатую квартиру. В коридоре пахло керосином и блинами, пацан лет пяти пробежал мимо, толкая перед собой обруч, и затопал вниз по лестнице. Бумажка с фамилией «Пунь» обнаружилась на двери по левой стороне, Сергей постучал, отворила женщина неопределённого возраста, с копной курчавых волос и трубкой в зубах. Клубы ароматного дыма плавали по комнате, пытаясь вырваться наружу через крохотную форточку.
Женщина заперла дверь на цепочку, забрала у Травина бумажку с адресом, достала из ящика комода другой клочок, сложила их вместе, убедилась, что раньше они составляли одно целое.
— На подоконнике, — коротко сказала она, и уселась за круглый обеденный стол, на котором стояла пишущая машинка, взгляд у хозяйки комнаты был уставший и равнодушный, — инструкции внутри, прочитаете — уничтожьте.
— Съесть? — пошутил Травин.
— Как пожелаете.
Сергей взял серый бумажный конверт, уселся за тот же стол, развернул. Женщина вовсю барабанила по клавишам, словно происходящее её не касалось. Внутри пакета лежало служебное удостоверение на имя Сергея Олеговича Добровольского, командировочные документы, несколько листов плотного печатного текста, сколотые скрепкой, и ещё один лист, на котором без труда поместились две строчки — адрес, фамилия, и фраза из известного произведения Пушкина, видимо, служившая паролем. Травин закрыл глаза, представляя, как буквы складываются в слова, открыл и прочитал снова. Машинистка, не отрываясь от Ундервуда, кивнула на тарелку с коробком спичек, дождалась, пока бумага с адресом сгорит, перемешала пепел карандашом.
— Не задерживаю, — кивнула на дверь.
Сергей поплутал по улочкам, чтобы удостовериться, что за ним нет слежки. Либо следили уж очень хорошо, либо он не был никому интересен — ни агентам ОГПУ, ни иностранным шпионам, ни даже местным карманникам, но молодой человек никого не заметил. Он зашёл в универсальный магазин, потом в книжный, и наконец вернулся в гостиницу.
Гостиница «Европейская» относилась ко второй категории, и предлагала одиноким постояльцам уютные комнаты без удобств, но зато и без подселения. В двадцати квадратных аршинах впритык стояли вполне приличная кровать с никелированными шишечками и мягким матрацем, платяной шкаф, кресло и письменный стол, в конце коридора можно было умыться, а в Домниковских банях, напротив бывшего таксопарка, в котором Сергей когда-то работал — полностью привести себя в порядок. Таксопарк разросся и переехал в другое место, от него в Дьяковском переулке осталась только прокатная контора. Большая часть московской жизни прошла рядом, в Сокольниках, но Травину предаваться воспоминаниям было некогда, он приехал из Пскова почти за полночь, с утра успел занести Емельяновым на Генеральную улицу подарки, забрать в конспиративной комнате пакет, и теперь до отхода поезда оставались считанные часы. Сергей просидел в номере до половины пятого вечера, потом выписался из гостиницы, забрал чемодан из камеры хранения на Октябрьском вокзале и отправился на Северный.