Беглецы
Шрифт:
Малышка сделалась совсем безутешной, рыдает без конца. Коннору ужасно хочется посетовать на непрекращающийся плач, но он вынужден держать жалобы при себе — ведь если бы не он, никакого ребенка с ними не было бы.
Народа на улице немного, но прохожие попадаются нередко. По большей части старшеклассники, болтающиеся по округе без особого дела и, вероятно, рассказывающие всем желающим жуткую историю сегодняшней террористической атаки Хлопков-камикадзе на школу.
— Я слышал, это анархисты.
— А я слышал, что сектанты.
— А мне говорили, что
Кстати, Хлопки считаются такими опасными именно потому, что никто не знает, за что они, собственно, выступают.
— Хорошая тебя мысль посетила, — хвалит Коннор Рису по пути к антикварному магазину. — В смысле Хлопками прикинуться. Я бы никогда не додумался до такого.
— Ну, ты же додумался вырубить того инспектора в лесу при помощи его же собственного пистолета.
Вспомнив этот героический эпизод, Коннор улыбается.
— Я действую инстинктивно, а ты обдуманно. Мы друг друга прекрасно дополняем.
— Да уж. Правда, без Льва нас стало меньше.
Услышав имя мальчика, Коннор чувствует новый приступ гнева. Потирая руку, он понимает, что она еще не зажила в том месте, где в нее впился зубами Лев, но это сущие пустяки по сравнению с тем, что он сделал сегодня.
— Ладно, давай забудем его. Он больше не с нами. Мы вышли сухими из воды, так что его стукачество повредит только ему самому. Теперь его отправят на разборку, как он и хотел, а значит, мы его больше не увидим.
И все-таки Коннор испытывает жалость. Он рискнул жизнью, чтобы спасти Льва, сделал, что мог, но успеха не добился. Если бы я обладал даром убеждения, думает мальчик, сказал бы ему что-то такое, что заставило бы Льва встать на их сторону. Впрочем, что бы я мог ему сказать? Лев знал, что его принесут в жертву, с самого рождения. Нельзя изменить тринадцатилетнего мальчика жалкой двухдневной промывкой мозгов, этого мало.
Антикварный магазин находится в старом здании. Фасад совсем облупился, деревянная входная дверь вся в белых чешуйках краски. Нажав на ручку, Коннор открывает дверь, и помещение оглашается мелодичным звоном колокольчиков. Старинная аналоговая система сигнализации, оповещающая владельца о приходе посетителей.
Покупатель в магазине только один: мрачный пожилой джентльмен в твидовом пальто. Он смотрит на вошедших без особого интереса, но с легким раздражением, — вероятно, его беспокоит плач ребенка. Удовлетворив любопытство, он уходит в дальний угол помещения, заставленного всевозможным старьем, чтобы укрыться от раздражающих звуков.
В магазине можно найти предметы, произведенные в любую эпоху не слишком длинной американской истории. На старинном кухонном столе с хромированными краями разложена целая экспозиция плейеров iPod и других миниатюрных коробочек, бывших в моде, когда дедушка Коннора ходил в школу. На экране антикварного плазменного телевизора разворачивается действие какого-то допотопного фантастического фильма. Судя по всему, речь идет о техногенном будущем, которое так и не наступило: седовласые сумрачные гении и летающие машины остались фантастикой.
—
Риса качает ребенка, безуспешно стараясь утихомирить его.
— Мы ищем Соню.
— Вы ее нашли. Что вам нужно?
— Нам нужна… ну… как бы это сказать… ваша помощь, — объясняет Риса.
— Да, — подтверждает Коннор, — нам порекомендовали обратиться к вам.
Старушка смотрит на них с подозрением.
— Это как-то связано с сегодняшним происшествием в школе? Вы Хлопки?
— Вы считаете, мы похожи на Хлопков? — спрашивает Коннор.
Пожилая дама смотрит на него, недоверчиво прищурившись.
— А кто их знает, как они выглядят.
Коннор смотрит старушке прямо в глаза и щурится так же, как она. Сжав кулак, он изо всех сил ударяет им в стену, так сильно, что на костяшках пальцев появляются ссадины, а небольшая акварель, висевшая на гвозде, падает на пол. Коннор ловит ее на лету и кладет на стойку.
— Видите? — спрашивает он. — Моя кровь не взрывается. Если бы я был Хлопком, здесь все бы взлетело на воздух.
Пожилая дама негодующе смотрит на Коннора, но он, хоть и с трудом, выдерживает взгляд. Глаза у старушки усталые, но в глубине по-прежнему прячется неукротимая воля. Но Коннор не отворачивается.
— Видишь горб? — спрашивает Соня. — Я его заработала, защищая людей вроде тебя.
Коннор продолжает смотреть пожилой даме прямо в глаза.
— Что ж, значит, мы ошиблись адресом, — говорит он, бросая взгляд на Рису. — Пошли отсюда.
Он разворачивается, чтобы уйти, но в этот момент старушка ловко и больно охаживает его палкой по голеням.
— Не торопись, голубок, — говорит она. — Ханна звонила мне, так что я знала, что вы придете.
Риса, продолжая качать безутешную малышку, не выдерживает и испускает радостный вздох:
— А сразу вы нам об этом не могли сказать?
— Да это неинтересно совсем было бы.
К этому моменту посетитель с кислой физиономией успел уже обойти весь торговый зал, перебирая и трогая представленные в нем предметы с видом человека, испытывающего отвращение ко всему, что есть в магазине, и вернулся к стойке.
— Во втором зале у меня имеются великолепные старинные игрушки, — говорит Соня, бросая на пожилого господина осторожный взгляд. — Прошу вас, пройдите туда, я скоро к вам присоединюсь и все покажу. И бога ради, — добавляет она уже шепотом, обращаясь к Рисе, — накорми этого несчастного ребенка!
Вход во второй зал скрывается за дверью, задрапированной чем-то вроде старинной душевой занавески. Если в первом зале еще как-то можно перемещаться, то во втором вещей столько, что пройти практически невозможно. Чего там только нет: сломанные рамы для картин, ржавые птичьи клетки и прочее барахло, не признанное хозяйкой пригодным для продажи. Мусор, не попавший на помойку.