Беглый раб

Юрьенен Сергей

– Мало.

– А я вообще неизвестный. Бон! Попытаюсь тебя продать...- Француз сложил свои бумаги.
– Может быть, заодно на работу возьмут. Жди меня здесь. Кстати, зовут Люсьен...

Выйдя на дождик, этот Люсьен рванул через улицу к зданию, которое было национальным Агентством новостей.

Под взглядом официанта Алексей опустил голову. Пепельница была полна окурков. Сигареты свои француз забыл. Обладатель советского паспорта, он курил их одна за другой и мысленно видел, как с визгом на тротуар сворачивает посольская машина,

из которой выскакивают каменнолицые сверхмужики в плащах и шляпах...

Пан или пропал?

Париж иль Потьма?

2.

За дверью стояла Бернадетт Мацкевич.

Свежий номер "Либерасьон" вывернут наружу (материалом о театре жестокости Арто) и прижат ремешком сумки к чёрной коже. Под курткой с погончиками, шипами, молниями и свисающей пряжкой белоснежная майка впихана в джинсы, поверх которых сапоги. Такой она пришла.

Без сына.

И на высоких каблуках.

Алексей сделал шаг назад.

Бернадетт отдула свежевымытую прядь. Скулы её алели. Прекрасно зная, где сейчас Констанс, она спросила:

– Ты один?

Ответило ей эхо запустения. Тени жалюзи исполосовали её на пороге закуренной комнаты, где энергично смятые листы отбрасывались на пол. На столе гудела Ай-Би-Эм, за корпус которой он для упора взялся.

– Что ты делаешь?

– Бранлирую?.

Оглянувшись, Бернадетт села на тахту и, расставив ноги, вынула из сумки "Никон" с навинченным объективом. Сначала она была в группускуле "Рево", потом в феминизме, который потребовал от неё невозможного, а теперь решила начать карьеру фоторепортёра.

– Продолжай...

– Хочешь снимать меня?

– Тебе помешает?

– Нет, но... Почему вдруг я?

– Потому что, - сказала Бернадетт, - я верю.

– А Люсьен?

– Давай, - нахмурилась она.
– Не обращай внимания...

В перспективе финала Алексей был не в лучшей форме. После того, как с криком: "Это мой последний шанс!" Констанс увезла девочку к матери и улетела в Лондон, он выключал машинку только, когда в дверь начинали ломиться соседи. Джинсы протёрлись, фланелевая роба для джогинга впитала марафонский пот, щетина перешла в бороду. Но Бернадетт хотела его именно таким - кружа, выгибаясь, опускаясь на колено и садясь на корточки с упором в стену. Он перестал реагировать на фотовыстрелы и втянулся вглубь страницы. Опомнился он только, когда услышал звук "зиппера". За спиной у него Бернадетт снимала джинсы вместе с трусами и сапогами, а причинное место было выбрито и припудренно.

– Les morpillons2, - пояснила она без улыбки.
– Люсьен подхватил у малолетки.

В куртке и майке она поднялась - высокая и босиком.

Он с лязгом поднял жалюзи и распахнул окно.

Бетонные дома предместья расстилались до горизонта, за который он мечтал вырваться с помощью этого романа. Там, за горизонтом, был Париж. Он вдыхал полной грудью, слыша, как по пути из ванной она волочит свою куртку,

которую, увидев его, уронила на пол:

– Что это значит?

Он взял её за сильные плечи:

– Ecoute...*

Отбросив его руки, она сорвала с бёдер полотенце и стала одеваться, обламывая ногти и опустив голову. Вбила ноги в сапоги и вышла, тут же вернувшись за "Никоном".

– Всё равно!
– Сверкнув глазами, она подняла камеру за ремешок.
– Ты у меня внутри.

– Бернадетт...

– Надеюсь, плёнка не пропадёт впустую.

И ушла.

3.

В кафе на площади Биржи, несмотря на жару, Констанс заказала чай с молоком и вынула пачку английских с ментолом.

Люсьен вышел из Агенства с парой сослуживцев, махнул им и бросился к ней через улицу - руки в карманах лётной кожанки, палевые джинсы, светлые усы, запавшие глаза.

– Са ва?
– притёрся он шершаво, упал в плетёное кресло и повернулся в сторону уходящих коллег.
– Соавторы мои. Мы с ними polar* решили написать. Глобальный - от Ирландии до Индонезии. С говном смешаем ЦРУ и КГБ. Бестселлер будет намбер уан. Один материалы собирает, другой отвечает за сюжет...

– А ты?

– Я, как всегда... За стиль.

– Симпатичные.

– Пошли на рю Блондель. *

– Что, успевают в перерыв?

– И даже пообедать после. А между тем, женатики. Тогда как я храню верность неизвестно почему.

– То есть?

Люсьен заказал "как обычно" и, поскольку бросил курить, взял сигарету из ее пачки и щёлкнул её зажигалкой.

– Сбежала мадам Мацкевич.

– Бернадетт?

– Главное, именно когда я решил проституировать перо, чтобы заработать суке миллион.

На мрамор сбросили картонку, фужер demi* был запотевшим.

– Куда?

Люсьен выпил половину залпом и утёр усы.

– Я откуда знаю... В Триест как будто.

– Это в Югославии?

– Скорей в Италии.

– Триест?

– Тебя удивляет?

– Далеко...

– Твой Лондон был не ближе. Или ты думаешь, в Триесте не ебутся?

– Не знаю. Про Триест я вообще не думала.

– Вот как?

– Ни разу в жизни.

– А напрасно. Впрочем, я тоже. Только вчера задумался. Когда она мне позвонила с Лионского вокзала. Я даже взглянул в энциклопедию прелюбопытный город.

– А как же Феликс?

– Что Феликс? С Феликсом в порядке. Отвёз в школу, по пути с работы заберу.

– Она сказала, когда вернётся?

– Сказала, что сама не знает. И вернётся ли? Впрочем, спятила как будто не совсем. Предупредила все-таки Мартин. Это тёща моя будет. Из анархистов старого закала. Приезжает вечером, но через пару дней, боюсь, тесть-поляк её востребует обратно. Вот так, Констанс. Вместо полара с тёщей буду ночи коротать. Воспользуюсь этим, чтобы как можно больше узнать о тяжёлом детстве моей жены, которое и довело нас с ней до Триеста. Где сука ловит кайф.