Бегство
Шрифт:
— Конечно, Алексей Андреевич.
— Поверьте, вы нас ничуть не стесните… Кстати, когда вы завтра уходите из дому? В восемь? Отлично, чай для вас будет готов.
— Что вы, помилуйте! Никакого чаю мне не нужно.
— Да все равно, я и сама встаю в это время. Или, может быть, вы пьете кофе? У нас и кофе есть.
— У нас все есть.
— Выпьете кофе, закусите и пойдете по вашим делам. А вечером опять, милости просим, к нам.
XIII
На следующее утро настроение стало еще гораздо тревожнее. Из Москвы пришло известие о покушении на Ленина.
Идейная женщина да еще революционерка, это, собственно, было самое скучное и неэлегантное, что только могла себе представить Муся. У них в кружке слова эти даже мысленно заключались в кавычки. Политической дамой еще кое-как можно было быть: тоже представлялось скучноватым, — как bas bleu [66] — но салон многое выкупал, особенно если в нем бывали очень видные люди. Московское событие ударило Мусю по нервам: все сразу представилось ей в ином свете. Женщина эта (ее имени еще никто не знал) шла на страшную смерть наверняка. Покушение было произведено на большевистском митинге, — при таких условиях не могло быть и одного шанса из тысячи спастись бегством. У террористки были все основания предполагать, что разъяренная толпа тут же разорвет ее в клочья. В противном случае ее ждала неминуемая казнь, — быть может, и пытка, о которой со вчерашнего дня ползли по городу глухие зловещие слухи. «Какие же нервы должны быть у этой женщины и как она могла пойти на такое дело!» — содрогаясь думала Муся.
66
синий чулок (фр.)
В доме все были напуганы. Князь ушел из дому с утра, еще до того, как они узнали о покушении. У Вити лицо стало бледно-зеленое, хоть глаза его сияли торжеством, точно он сам убил Ленина. Сонечка имела вид виноватый — из-за кинематографа. Глаша была очень встревожена и расстроена.
— Надо быть сумасшедшим, чтобы сегодня идти в какой-то идиотский кинематограф! — в сердцах сказала она. — Да нас и избить там могут.
— Что вы, Глаша, — робко возразила Сонечка, — как они догадаются, кто мы такие?
— Ах, я не стану спорить с вами, Сонечка! Право, было бы гораздо лучше, если бы вы просто меня слушались. Обо мне все можно сказать, но, слава Богу, глупой меня еще никто не считал, — заявила убежденно Глафира Генриховна.
«Удивительно, что это всегда говорят неумные люди», — подумала Муся.
— Скорее всего и спектакли будут сегодня отменены, если его убили, — сказала она нерешительно.
— Однако мы условились с князем, что встретимся с ним в кинематографе, — заметил Витя. — Нельзя же его подводить в самом деле…
Этот довод был решающим. Кроме того нервы у всех были так напряжены, что оставаться дома все равно было бы трудно.
— Теперь они совершенно ошалеют, — сказала Муся. — По-моему, теперь…
Послышался звонок. Все встрепенулись.
— Вероятно, это Маруся, — вполголоса сказала Глафира Генриховна, — она должна была сегодня
Витя отворил дверь. Маруся вдвинула большую корзину, затем вошла в переднюю сама. Ей тоже было известно о покушении, но ни она, ни господа не начинали об этом разговора! каждая сторона находилась в неизвестности насчет того, как относится к событию другая.
Глафира Генриховна по записочке принимала белье, которое вынимала из корзины Маруся.
— Дела какие пошли! — наконец, не вытерпев, сказала Маруся, с любопытством глядя на барышень. — Что, слышали?
— Да… Слышали, — сдержанно ответила Глаша. — Одна, две, три… Витиных носков были четыре пары, четвертой нет…
— Как же нет? Вон, под носовыми платками.
— Ах, да, четыре…
— Пора бы Виктору Николаевичу новые купить, а то совсем продранные… Что делается, а?
— Купишь теперь! — сказала Глаша.
Витя смущенно заметил, что давно собирается купить все новое.
— О папаше ничего не слышно?
— Ничего.
— Господи! Все сидит да сидит, бедный, — сказала Маруся и неожиданно вынула из кармана небольшой сверток. — Вот, будете им посылать опять провизию, так и от меня пошлите… Шоколад это, я у анархистов-индивидуалистов получила, — добавила Маруся, наконец почти заучившая трудное название организации, в которой состоял ее друг матрос.
Все были тронуты. Витя горячо поблагодарил Марусю.
— Дела какие пошли, прямо беда! — конфузливо говорила она.
— Так что же в городе о делах говорят? — решилась спросить Муся. Глафира Генриховна сердито на нее посмотрела. Конечно, Маруся была очень хорошая женщина, но в такое время и с ней не следовало вести откровенные разговоры.
— Муся, твои панталоны и combinaisons [67] тоже бы надо поштопать, — в наказание — при Вите — сказала Глаша. Наказание, однако, не подействовало на Мусю.
— Что же говорят в городе? — твердо повторила она свой вопрос.
67
комбинация (фр.)
— У Европейской гостиницы облава идет, — страшным шепотом сказала Маруся. Разговор о событиях завязался. Однако политическое настроение Маруси выяснить с точностью не удалось. Она также говорила сдержанно, хоть ей, видимо, очень хотелось знать настроение барышень. Впечатление было такое, что убийству Урицкого она сочувствует, а убийству Ленина не сочувствует.
— Это сказался «национальный момент», — после ухода Маруси, смеясь, сказала друзьям Муся.
— Не думаю… Скорее то, что на Ленина покушалась женщина, — ответила Глаша. — Не женское, мол, дело.
— Ни то, ни другое… Вы забываете, что все-таки Ленин не шеф Чрезвычайной Комиссии.
— В такой анализ, Витенька, они входить не могут… Так как же: значит, идем в кинематограф?
— Что же теперь делать, если условились с князем. Я завтрак подам ровно в двенадцать.
После завтрака, одевшись возможно хуже (это теперь всем было и не очень трудно), они вышли на улицу, обмениваясь вполголоса впечатлениями. Им показалось, что мотоциклетки носятся по городу чаще и быстрее, чем прежде, что лица у редких прохожих очень тревожные и напряженные.