Бегуны
Шрифт:
Карта Греции
напоминает большое Дао. Если присмотреться внимательно, можно заметить огромное Дао, состоящее из воды и земли. Но ни одна стихия не берет верх над другой — земля и вода повсюду дополняют друг друга. Пелопоннес — это то, что земля отдает воде, а Крит — то, что вода отдает земле.
Но мне кажется, что самой красивой формой обладает Пелопоннес. Он подобен огромной материнской ладони — наверняка не человеческой, — опущенной в воду, проверяющей, годится ли температура для купания.
Кайрос
— Мы — те, кто идет навстречу, — сказал профессор, когда они вышли из большого здания аэропорта и ждали такси. Он с наслаждением вдохнул мягкий, теплый греческий воздух.
Ему
Перелет он перенес хорошо, несколько часов разницы во времени не имели особого значения, ритмы сна у профессора уже давно напоминали какофоническую симфонию, рулетку, в которой моменты внезапной сонливости чередуются с удивительной бодростью. Перелет лишь сдвинул эти сумбурные аккорды бодрствования и сна на семь часов.
Такси с кондиционером доставило их в отель, там Карен, та самая молодая жена профессора, энергично распорядилась багажом, получила на ресепшен информацию, оставленную для них организаторами круиза, взяла ключ и с большим трудом, с помощью любезного портье, отвезла мужа на третий этаж, в номер. Там она осторожно уложила его в постель, расслабила фуляровый платок и сняла ему ботинки. Профессор сразу задремал.
Вот они и в Афинах! Подойдя к окну и с трудом открыв хитроумный шпингалет, она ощутила радость. Афины в апреле! Весна в самом разгаре, листья лихорадочно рвутся вперед. На улицах, правда, уже пыльно, но еще не слишком мучительно, а что до шума, так здесь всегда было шумно. Карен закрыла окно.
В ванной она пригладила свои короткие седые волосы, встала под душ. И сразу почувствовала, как напряжение стекает вместе с пеной и навсегда исчезает в сливном отверстии.
— Не стоит волноваться, — убеждала она себя, — каждое тело вынуждено приспосабливаться к окружающему миру, ничего не поделаешь.
— Мы уже подходим к финишу, — сказала она вслух, застыв под струей теплой воды. А поскольку она всю жизнь мыслила образами (что, по ее мнению, как раз и помешало научной карьере), то увидела нечто вроде греческого гимнасия [142] с мраморной плитой стартового упора и бегунов — их с мужем, неуклюже финиширующих сразу после старта. Карен закуталась в пушистое полотенце и тщательно намазала лицо и шею увлажняющим кремом. Знакомый запах совершенно ее успокоил, она прилегла на застеленную кровать рядом с мужем и незаметно уснула.
142
Гимнасий — архитектурно оформленная площадка для гимнастических упражнений с банями, портиками и другими помещениями для отдыха и духовного общения в Древней Греции.
За ужином, в ресторане отеля (вареный морской язык и брокколи на пару для него и тарелка салата с брынзой для нее) профессор допытывался, не забыли ли они дома его записи, книги, блокнот, среди этих обычных вопросов в конце концов прозвучал и тот, которого Карен давно уже ждала, — последняя сводка с линии фронта:
— Дорогая, а где мы, собственно, находимся?
Карен отреагировала спокойно. В нескольких простых фразах изложила ситуацию.
— Ах да! — радостно воскликнул муж. — Пожалуй, я несколько рассеян, верно?
Карен заказала себе бутылку рецины и огляделась. В этом ресторане обычно бывали богатые туристы — американцы, немцы, англичане, утратившие характерные национальные черты в своем свободном плавании вслед за денежными потоками. Одинаково красивые и здоровые, легко и естественно переходящие с языка на язык.
За соседним столиком сидела, например, симпатичная компания — пожалуй, чуть помладше нее, лет пятидесяти, веселые, бодрые и румяные. Трое мужчин и две женщины. Оттуда то и дело доносились взрывы хохота (официант
Но, разумеется, она этого не сделала. Собрала со скатерти брокколи — капуста, возмущенная неловкостью профессора, в знак протеста покинула тарелку.
— О, боги, — воскликнула она, потеряв терпение, и позвала официанта, чтобы он принес наконец травяной чай. — Помочь тебе?
— Кормить себя я не позволю! — заявил муж, и его вилка с удвоенной силой атаковала рыбу.
Муж частенько раздражал Карен. Этот человек во всем зависел от нее, а вел себя так, словно все было с точностью до наоборот. Она подумала, что мужчины (наиболее ловкие из них), подчиняясь, возможно, некоему инстинкту самосохранения, тянутся к значительно более молодым женщинам, неосознанно, отчаянно, но вовсе не по тем причинам, в каких подозревают их социобиологи. Нет, дело здесь совсем не в стремлении к репродукции, генах, заталкивании своего ДНК в узенькие канальцы материи, по которым течет время. Причина скорее в предчувствии, которое — тщательно замалчиваемое и скрываемое — живет в них от рождения до смерти: что, предоставленные сами себе, в спокойной и малоинтересной компании уходящих лет, они подвергнутся ускоренной атрофии. Словно мужчины спроектированы в расчете на интенсивное использование в течение короткого времени, на увертюру, волнующую гонку, победу и сразу после — исчерпание. Они чувствуют, что на плаву их удерживает возбуждение, а эта жизненная стратегия весьма энергоемка — ресурсы рано или поздно заканчиваются, и тогда приходится жить в кредит.
Они познакомились на вечеринке в доме одного общего знакомого, у которого заканчивался двухгодичный курс лекций в их университете. Пятнадцать лет назад. Профессор принес ей вино, и, когда он протянул Карен бокал, она заметила, что его давно вышедший из моды вязаный жилет рвется по шву и на бедре болтается длинная темная нитка. Карен только приехала, собираясь занять место преподавателя, уходившего на пенсию, в это время она была занята тем, что обставляла недавно снятый дом и приходила в себя после развода, который мог оказаться более болезненным, будь у них с мужем дети. После пятнадцати лет брака супруг ушел к другой женщине. Карен было за сорок — профессор, автор нескольких монографий. Специалист по малоизученным античным культам греческих островов. Религиовед.
Они поженились только через несколько лет после этой встречи. Из-за серьезной болезни первой жены профессору сложно было получить развод. Но даже его дети приняли их с Карен сторону.
Карен часто размышляла о своей жизни и приходила к выводу, что это совершенно очевидно: мужчины нуждаются в женщинах больше, чем женщины в мужчинах. В сущности, думала Карен, женщины вполне могли бы обойтись без мужчин. Они спокойно переносят одиночество, заботятся о своем здоровье, более выносливы, умеют поддерживать дружбу… Карен мысленно перебирала другие характерные черты и вдруг поняла, что описывает женщин как особо полезную породу собак. Она удовлетворенно продолжила: женщины хорошо обучаемы, неагрессивны, любят детей, умеют дружить, привязаны к дому… В них, особенно в молодости, легко пробудить таинственный обезоруживающий инстинкт, который лишь периодически оказывается связан с материнством. На самом деле это нечто большее, охват мира, протаптывание тропок, расстилание дней и ночей, формирование успокаивающих ритуалов. Разбудить этот инстинкт при помощи простых упражнений нетрудно. Потом женщины словно бы слепнут, алгоритм сбивается, и тогда можно с удобством расположиться в их доме, забраться в гнездо, выбросив оттуда все ненужное, а те даже не заметят, что птенец слишком велик, да и вообще чужой.