Белая ель
Шрифт:
— А мы и живем в лесу, чай не гици, — вздернула подбородок девушка, чувствуя, как румянец заливает щеки. Что на нее все мужики пялятся, будь хоть седые деды, хоть сопливые мальчишки, Барболка привыкла, но отрешенный взгляд завораживал и бесил.
— Что ж, красавица, — красивые губы раздвинула улыбка, по всему видать, нечастая, — давай сговариваться. Мы тебя до Яблонь подвезем, а ты нам споешь.
Барболка как стояла, так и обмерла. Въехать в Яблони на одном коне с проезжим витязем было
— Так что скажешь, красавица? — кони нетерпеливо переступали с ноги на ногу, звякали удила, на щеке гици был шрам, а глаза у него были черными, — не бойся, не обидим.
— А я и не боюсь, — соврала Барболка, пытаясь поймать ускользающий взгляд, — я ж дома.
Ферек был статным и сильным, у него были кожаные башмаки и шапка с пером. И еще он был ревнивым, а мать его, как и положено мельничихе с нечистым зналась. Она «приблуду» и так на чем свет костерит, да и тетка озлится. Гици приехал и уехал, а ей здесь жить.
Барболка тряхнула головой и выпалила:
— А везите, что-то я устала. С вас — кони, с меня — песня.
Лес сменился виноградниками, виноградники — садами и показались Яблони. Как быстро! Барболка и заметить не успела, как они доехали. Нужно было прощаться, пока ее не заметили, хотя шила в мешке не утаишь. Кто-то их наверняка видел, а вот девушка не видела никого. Только рыжую конскую голову с двумя чуткими ушами да бегущую впереди дорогу.
На господаря Барболка решила не смотреть, зачем смотреть, ели потом до смерти любоваться на фереков? И потом она и так все запомнила — шапку с орлиным пером, шрам на щеке, густые усы, темные глаза под сведенными бровями. Кто он? Куда едет? Неужто это сам Матяш Медвежьи Плечи? Только какие ж они медвежьи? Молчаливый господарь больше на волка смахивает. Или на орла.
Впереди, в зелени садов, замаячила церковь. Теперь точно приехали.
— Где тебя ссадить, красавица?
Где? Не все ли равно, жизнь ее так и так пропащая.
— Да здесь и станьте, я сойду.
Сойти ей не дали. Витязь в синем доломане соскочил с коня и бережно снял ее с седла. Дай ему волю, еще б и поцеловал, но Барболка умела так глянуть, что руки опускались у самых нахальных ухажеров. До сельчан девушке дела не было, все равно болтать будут и мельничихе донесут, но как бы господарь не решил, что с ней всякий закрутить может, была б наглость
— Спасибо, красавица, — улыбается? Наверное, но смотреть она не будет, — вот, возьми на сережки.
Кошель был большим, шитым золотом и тяжелым. Страшно подумать, сколько в нем было серебра. Только бросил его не господарь, а тот юнец, что с ней заговорил у обочины. Барболка мотнула головой:
— Вы
Кошелек снова взмыл в воздух. Вместе с ним взмыла новая шаль, мониста, красная юбка, шитый шелками полушубок. Парень растерялся, но тяжелый мешочек все же ухватил, а господарь даже не пошевелился в своем седле. И смотрел он не на нее, а на церковь. Зачем ему смотреть? У него, небось, по красотке в каждом замки и все в кожаных сапожках.
— Прощевайте, господа хорошие, — голос Барболки зазвенел, — доброй дороги вам.
— Постой, — лицо со шрамом оставалось все таким же каменным, — скажи, как тебя зовут и который год тебе?
— Отец с теткой Барболкой кличут, — буркнула девушка, — а лет после Золотой Ночки семнадцать будет.
— Ну а я Пал Карои, — витязь зачем-то тронул саблю, — новый управитель Сакаци. Золота тебе не надо, так возьми мое слово. Если что, приходи. Помогу, чем смогу.
— Благодарствую, — сердце девушки подскочило к самому горлу, а на щеках расцвели маки, — только не надо мне ничего.
— Не загадывай, красавица, — Пал Карои улыбнулся, но как-то невесело, — жизнь, она сегодня добрая, а завтра — нет. Счастья тебе всем сердцем желаю, а в Сакаци тебя всегда примут. Хоть с отцом, хоть с мужем, хоть одну.
Последний всадник исчез за церковкой, и тут Барболка поняла, что стоит посреди улицы, а на нее все сморят. Ну и кошки с ними! Девушка поправила волосы и пошла вперед, прямо на двух судачащих кумушек. Прятаться глупо, чем больше прячешься, тем больше болтают.
— Барболка, — запела толстая Катока, — и где ж ты господаря подцепила?
— На дороге, — Барболка то ли улыбнулась, то ли оскалилась, — подвез он меня от Лисьего ручья.
— И то сказать, — встряла тетушка Маргит, — чего ножки-то бить. Ну и как он?
— Что как? — Барболка постаралась пошире раскрыть глаза, — господарь и господарь. В Сакаци ехал.
— И чего хотел? — ноздри Катоки раздувались, словно принюхиваясь к жареной колбасе.
— Песен хотел, — девушке вдруг стало смешно, — ну я ему и пела всю дорогу.
— Оно так, — глаза Маргит стали сладкими и тухлыми, как сливовая падалка, — певунья ты знатная. Только что на мельнице скажут?
— А то их дело, — пожала плечиками Барболка, — уж и спеть добрым людям нельзя?
— А кто говорит, что нельзя? — откуда взялась мельничиха, Барболка не поняла, — ты, дочка, пой, пока поется. Добрым людям на радость.
Магна Ковчи назвала ее дочкой? Девушка, не веря собственным ушам, уставилась на будущую свекровь, а та разулыбалась не хуже Маргит.