Белинда
Шрифт:
— Ну давай же, солнышко, открой дверь! — воскликнул я.
Но она даже не шелохнулась. Не представляю, что творилось в ее голове. Моя же просто сейчас не работала. Я снова посмотрел на ее грудь, на белые носки, обтягивающие щиколотки. Мне ужасно захотелось стянуть их с нее. Снять их с нее. Забудь о «Фэтти» Арбакле. Это ведь не убийство. Это всего-навсего секс. А ей что, шестнадцать? Всего-навсего статья Уголовного кодекса.
Она поставила стакан на стол. И медленно направилась ко мне. Она подняла руки и обвила ими
— Ох, Златовласка! — простонал я.
— Белинда, — поправила меня она.
— Хм… Белинда, — прошептал я и поцеловал ее.
Я задрал ее клетчатую юбку и скользнул руками по ее бедрам, которые оказались такими же мягкими, как ее лицо. А живот под хлопковыми трусиками был упругим и гладким.
— Давай же! — прошептала она, мне на ухо. — Разве ты не хочешь это сделать, пока они не пришли и все не испортили?
— Солнышко…
— Я так тебя люблю.
2
Я проснулся от звука захлопнувшейся двери. Электронные часы на прикроватном столике подсказали мне, что спал я не более получаса. Она ушла.
Мой бумажник лежал на сложенных брюках, но деньги остались нетронутыми в серебряном держателе в переднем кармане.
Или она не нашла денег, или грабить меня не входило в ее первоочередные планы. Я об этом как-то не задумывался. Мне надо было срочно одеться, причесаться, заправить кровать и присоединиться к гостям, чтобы отыскать ее. А еще меня мучило чувство вины.
Естественно, ее там не было.
Я уже успел спуститься до первого этажа, когда наконец понял, что все напрасно. У нее была слишком большая фора. И все же я обшаривал устланные тусклыми коврами холлы, бутики и рестораны.
Я даже допросил швейцара. Не видел ли он ее? Не вызывал ли ей такси?
Она снова исчезла. А я стоял душным вечером, думая о том, что сделал это с ней, что ей всего шестнадцать и что она чья-то дочь. И оттого, что секс был потрясающим, легче не становилось.
Обед был поистине ужасным. И даже шардоне, которое я пил бокал за бокалом, не слишком мне помогло. Реально большие деньги, контракты, агенты, разговоры о кино и ТВ. Не было даже Алекса Клементайна, способного оживить застольную беседу. Они решили придержать его для обеда в его честь, запланированного на эту неделю.
Когда речь зашла о новой книге, я услышал, как говорю: «Послушайте, это было именно то, что требовалось моей читательской аудитории». И после этого я уже не раскрыл рта.
У серьезного писателя, художника, даже такого хренового, как я, должно хватать ума, чтобы не произносить подобных слов. И что самое интересное, меня удивило собственное замечание. Может, я уже сам уверовал во все сказанные в мой адрес лестные слова, а может, начал понимать, что это обычная пустая болтовня. В любом случае
Я думал о ней. Такая нежная и хрупкая и в то же время такая уверенная в себе. С виду совсем ребенок, любовью она занималась явно не в первый раз. И все же она казалась такой романтичной, а ее прикосновения и поцелуи были ласковыми и деликатными.
Однако ни малейших признаков вины, или старомодной стыдливости, или естественного при таких обстоятельствах раскаяния. Ничего подобного.
Я уже начинал сходить по ней с ума. Случившееся никак не укладывалось в голове.
Все произошло так быстро. А после короткий сон в ее объятиях. Я не думал, что она так стремительно исчезнет. Я ненавидел себя и злился на нее. Наверное, богатенькая девчушка, прогуливающая школу. А теперь она сидит у себя дома, в особняке в Пасифик-Хейтс, и рассказывает подружке по телефону о том, что сделала. Нет, едва ли. Она на такое не способна.
Уходя из отеля, я прихватил с собой пачку «Голуаз». Очень крепкие короткие сигареты без фильтра. Наверное, ребятишкам кажется, что курить их очень романтично. Мое поколение битников курило «Кэмел», а ее — курит «Голуаз».
Я сел в такси и закурил «Голуаз». И пока таксист вез меня домой, я обшаривал глазами улицу в надежде ее увидеть.
Стемнело, но жара так и не спала, что было нехарактерно для Сан-Франциско. Но в комнатах с высокими потолками моего дома в викторианском стиле, как всегда, царила прохлада.
Я сварил себе кофе, сел, закурил еще одну сигарету из смятой пачки и так и остался сидеть в окутанной сумерками гостиной, думая о Белинде.
Повсюду разбросаны игрушки. На полу изношенные восточные ковры, заваленные, как в антикварной лавке, пыльными вещами. Признаюсь, сей бардак мне изрядно надоел. Мне ужасно хотелось выкинуть все барахло прямо на улицу, оставив в доме голые стены. Но я знал, что потом буду жалеть.
Я собирал эти вещи в течение долгих двадцати пяти лет и действительно любил их. В свое время они мне здорово помогли. Когда я работал над «Миром Беттины», я приобрел свою первую антикварную куклу, первый стандартный игрушечный паровозик, а еще большую затейливую куклу Викторианской эпохи. Это были вещи Беттины, и, когда я рисовал, мне необходимо было держать их перед глазами.
Я делал черно-белые фотографии игрушек, причем со всех ракурсов и в разных сочетаниях. Потом, уже в студии, масляными красками переносил изображение на холст.
Впоследствии я привязался к своим игрушкам, полюбив их всем сердцем. Когда я случайно купил редкую французскую куклу — фарфоровую красавицу с миндалевидными глазами, одетую в выцветшее кружево, — я создал с ее помощью книгу «Мечты Анжелики». И вот так уже много лет: игрушки вдохновляют меня на книги, книги поглощают игрушки и так до бесконечности.