Белка в колесе
Шрифт:
– Не знаю, что ты такое, но от твоего модуля столько проблем. Ты не видишь себя сейчас. Ты знаешь, что вас двое?
– Славка, - улыбнулся я.
– Минога говорил, что маска его приклеится намертво.
– Ну-ну, так вот иногда я не могу запустить твой файл.
– Я не хочу.
– Ну что за бред, он не хочет. Ты программа, парень, программа, к сожалению, ничего больше. Удачно слепленная программа, в которую мне не хочется пока забираться. В один модуль я уже забрался, он теперь не отвечает.
– Кто не отвечает?
– спросил я тоном "кофе,
– Ваш третий, ты его назвал Рыбак. Военное ведомство, услышав твою фамилию, наложило вето на испытания до выяснения вопроса: считать ли вас живыми. Говорят, что ты герой войны. Но это ведь всего лишь легенда, ну, признавайся?
Я молчал. Он крутанулся на стуле и опять уставился на меня, но глаза его странно заблестели.
– Если я сумею тебя запустить в этот допотопный сервер, ты поможешь мне попасть туда? Э-э, хотелось бы, конечно, какие-то гарантии, что я не останусь вот такой маской, как ты её называешь, но думаю, ваш Минога знает, в чём там дело, раньше ведь игроки не умирали, а подолгу находились в игре.
– Иметь дело с Миногой, это как с угрём, держи, не держи, всё равно вывернется. Сам я не стал бы раньше времени объявляться. Но ради такого дела я мог бы намекнуть, что знаю того, кто в силах подключить сервер к большой земле. А ты... переведёшь на мой счёт монет, чтобы...
Чтобы у Маринки снова были счастливые глаза. Я не сказал это вслух, а он не стал спрашивать, лишь чиркнул взглядом по моему лицу. Да и в память мою Джаеш давно не заглядывал. Он иногда меня отпускал погулять по миру в программке путешествий, иногда выпускал в исторический архив. Я рылся там в поисках упоминания о конце войны, когда мы все ушли в сеть. Но ничего не находил.
А иногда запрещал нам даже высовываться, ворчал, что от наших допотопных модулей одни проблемы и следы в сети.
– Сам я родился в колонии, на Луне, и не видел всего, что творилось здесь, как говорят, сущий ад, - рассказывал Джаеш мне, когда у него находилось свободное время, и он цедил матэ из большой чёрной кружки.
– Почти вся промышленность к тому времени уже размещалась на Луне и Марсе. Можно бы вывезти население, но всё равно не хватило бы кислорода. Однако многие бежали туда сами. В грузовых отсеках военных кораблей. Замерзали поначалу сотнями, а потом в тайне от ведомства команды стали отапливать эти отсеки. И про марсианские катакомбы жуткие вещи рассказывают.
– Тебе надо зелёный чай пить или чёрный, а ты матэ цедишь галлонами, ты ведь, я слышал, делиец?
– сказал я, чтобы что-то сказать, так противно было на душе.
Или что там у меня вместо этого. Я, оказывается, был теперь частью истории, а думал, что живу. И Маринка, и сын мой, они все там думают, что живут.
– Бомбеец. Ты опять путаешь. Стереотипы, - рассмеялся Джаеш.
Славка теперь чаще молчал. Когда же я его спрашивал, почему он молчит, он отвечал:
– Я стеснительный.
А я знал, что он скучает по ребятам.
Джаеш говорил мне:
– Когда я его через тебя вижу, знаю, что вам хреново, парни, тогда только в спячку.
Добраться в далёкий посёлок на Ямале, где и была обнаружена старая метеостанция с солнечными батареями и сервером, у Джаеша получилось лишь через месяц. С нами вопрос так и не решился - считать живыми или нет, а пока наш бомбеец поздравил нас с присвоением медалей "За отвагу", проявленную в боях при вторжении. Так и зачитал короткое, бодрое послание.
Просидели на метеостанции мы долгие три недели, Джаеш ругался на мороз. Пожёг отопительный котёл. Ещё больше ругался, пока ему не доставили на грузовом самолёте новый. Но местные привезли ему оленьи штаны и ирын, глухой с собачьим мехом на воротнике. На голову Джаеш нахлобучивал песцовый капор.
– Вот ведь, никакой закон им не писан, весь цивилизованный мир отказывается убивать животных, а они и не принадлежат к цивилизованному миру. И не хотят к нему принадлежать. Но есть какая-то гармония в этом их мире, чёрт знает, что такое, но улыбаются как дети! Кажется, у меня получилось, Артём, не поверишь, удалось войти в систему...
Сын долго меня слушал, потом молчал, а потом сказал, не глядя на меня:
– Значит, можно, наконец, просто жить.
И пошёл учиться.
Маринка теперь не прячет глаза из-за того, что плохая сеть. За нашей сетью следят военные. Неизвестно, сколько они будут держать капельницу у постели больного в коме, наверное, пока не снимут гриф "считать живыми".
А пока я каждую пятницу отправляюсь на северные фьорды. Мой птеродактиль серый со сломанной фалангой на правой лапе. Он числится в списке под кличкой Розовый Фламинго. Наездник Белка в колесе и его птеродактиль в жёлтых майках.
Сегодня я лечу седьмым. Вижу на трибуне в угловой ложе Славку, он пришёл с Мариной. Держится строго и старается молчать, но глаза его радостно мечутся. Он часто рассказывает мне, как они ходили с Жекой и Серёгой завоёвывать тот город в излучине у сломанного выключателя. Глаза у него в этот момент как у мальчишки. Хоть ему уже и под сорок, моему Славке. И если его любить и слушать иногда, то можно совсем редко корректировать маску.
Ждать - всегда самое трудное.
Птицы волнуются, тянут шеи, ощериваются беззвучно друг на друга и покусывают иногда соседа. Перепончатые крылья распахиваются. Не птицы, да. Но летают, и я зову их птицами.
Мы волнуемся не меньше, сегодня здесь и Беседа, и Минога. Фишер тогда откликнулся, но потом исчез где-то в Испании-2, а Серёга больше никогда не позовёт маму пришить пуговичку.
Гонг звонит в третий раз, выстрелов птеродактили боятся. Птицы тяжело отрываются от земли. Пятьдесят участников, отличный заход, крепкие ставки.
Мы не глядим друг на друга. Ближе к спине птицы, прижать ноги к её туше, чтобы ей легче было идти вверх, а тебе - не вывалиться из седла, борясь с собственной тяжестью. Набрать высоту, пройти по кривому ущелью, потом долго маневрировать по фьорду.