Белое танго
Шрифт:
После проведенной ночи, бурной больше по суете, нежели в чувствах, Таня спросила протрезвевшего любовника:
— А жена не хватится?
— Пусть это тебя не волнует, — морщась от головной боли, ответил он.
— Меня-то не волнует. Тебя не грызет?
— Ты имеешь в виду факт измены?
— Ну и это.
— Для меня главное — дело. Я и женился, чтобы достичь своей жизненной цели.
Правда, сразу пожалел… Жена у меня красивая. — Тут он оглянулся на Таню, приглаживая волосы на своем скошенном затылке, приобнял ее за голые плечи, наигранно оправдываясь:
— Не такая,
— Может, по Сеньке и шапка? — рассмеялась Таня, но Воронов намека не понял.
— Она очень сдержанная у меня, воспитанная, всегда соразмеряет себя с окружающей реальностью. Это замечательное качество, привитое ей с детства в семье.
— Не боишься, что эта сдержанная один раз взорвется?
— Ну что ты? — отмахнулся, как от назойливой мухи, Воронов. — Никогда. Ее родители очень достойные люди. Лена никогда не уронит ни их, ни мой авторитет.
Да, тут и сказать нечего, но и Воронов ничего нового не добавил. За праздничным завтраком, с благодарностью хлебая Танин коньячок, замаял, декадент-зануда, до животной тоски скучнейшим перечислением парижских цен на разного рода товары, в том числе и тампаксы. Что это такое, с радостью и вожделением узнала для себя Анджелка, пополнив свою эрудицию и тем, что «Клима»
— духи дешевых проституток.
— Во, суки, живут!
Таня слишком знала эту породу мужичков. Плохо выхоленный снобизм не сбил ее с толку. Она ни секунды не сомневалась, что только дай ему затравку, и он поведает все подробности семейной жизни; жена обязательно окажется крайней, а он — невинной жертвой обстоятельств и алчности своей избранницы.
Черновский Воронов и не заставил себя ждать. Еле переплевывая через губу, окосевший и расторможенный, признался:
— Как у тебя уютно! Вот это дом! Сразу чувствуется восхитительная рука хозяйки.
И понеслись жалобы на судьбу. Какое-то зерно здравого смысла в них, возможно, имелось, но Таня слушала этот писк не без омерзения. Было ясно как день, что Лена Чернова выбрала оптимальную тактику поведения со своим мужем: ничего другого, кроме презрительного помыкания, он в супружеской жизни и не заслуживал. В глубине души Воронов был чрезвычайно уязвлен, как человек крайне тщеславный. Смолоду попав в выездные круги, химик по образованию, еще не успевший состояться ни как профессионал, ни как личность, почувствовал себя одним из избранных и, как та ткачиха, отправленная в космос, задохнулся от важности собственной персоны. Проницательная Елка, естественно, просекла все эти поляны и не преминула воспользоваться открывшимися перспективами.
Таня представила себе, как, должно быть, скучно с этим запавшим на свободу тряпок клерком, как ненасытен он в жажде самоутверждения, как лелеет свою самовлюбленность в престижных общениях. Разумеется, эта же самовлюбленность и толкнула его в холодные объятия секретарской дочурки. В то же время такой жесткости и изощренности в решении собственной судьбы от Елки Черновой она не ожидала. Павлова сестра определенно повзрослела после той инфантильной и истеричной попытки самоубийства, когда расстроился их детский роман с Рафаловичем, после долгой болезни…
Воронов,
Неловкости от своего поступка Таня не испытывала. Мало того, ходила по квартире, возмущенно восклицая:
— Ну и жук колорадский! Бледная асфальтовая спирохета! И туда же. Считает себя неотразимым! Лжеопенок трухлявый!
Тревожилась только Анджелка. Вечно она боится кого-либо задеть, уязвить, наивно предполагая искренность чувств.
— Не натворит ли он что-нибудь с собой? — с опасливым беспокойством заметила она Тане.
Про Ивана в свете этих событий все как-то забыли.
— Этот? Да скорее жену задушит, чем на себя руки наложит. Хотя… — Таня выставилась перед зеркалом, широко расставив ноги и затягивая на затылке в тугой узел волосы. — Я бы на Месте Елки при таком муже сама застрелилась.
Она рассмеялась, представив сценку, ткнула себя в висок тыльным концом расчески, тявкнула громкое «Пау!» и, хватаясь за углы трюмо, картинно свалилась на пол, раскидывая руки, как застреленный жмур в шпионском кино.
— Так разве шутят, да? — переступая через ее распростертое тело в коридоре, покачал головой Якуб.
— Да ну вас. — Таню ужалил облом досады. — Надоели вы все.
А ночью затрезвонил телефон. Как-то паршиво затрезвонил. Таня вздернулась, кинулась в испуге к трубке. Вдруг это Павел? Но услышала плачущий голос Воронова, чуть было не бросила трубку, но что-то остановило. Долго до нее доходила фраза, от которой внутри похолодело и стало муторно пусто:
— Лена умерла. Моя жена. Застрелилась. — Всхлип и гудки, короткие, как нажатие на спусковой крючок.
Ноябрь окунул город в продергивающий до костей холод. Свирепые ветра ватагой неслись с Финского залива, и мотыляли по проспектам обрывки шариков и гигантских тряпичных гвоздик еще долго после демонстрации трудящихся. Потом исчезли и они.
Таня лениво озирала из окна сонный Питер, не отмечая ни мрачных дней, ни тяжелых ночей. Все чаще приходили кошмары, давили унылыми видениями, приоткрывая завесу над царством мертвых. Подступали тихие и безгласные, мутно-прозрачные в кромешной темноте. Что-то сгущалось вокруг, падало сверху, будто тень незримого, крыла. Мертвыми знамениями врезались в подсознание слухи и новости, обволакивающие с разных сторон: то там кто-то умер, то этот усоп. И Тане нестерпимо хотелось заглянуть в запредельное, потрогать кончиками пальцев костлявую за нос.