Белогвардейцы
Шрифт:
Дольников на секунду задержался, губы тронула признательная улыбка.
– Спасибо на добром слове, дядька Егор, - сказал он, вспомнив, что именно так называл в детстве старшего конюха.
– Как-нибудь в другой раз посидим... если случай представится.
– И твердым шагом направился к выходу.
ГЛАВА Х
Нет, не обрадовался Вышеславцев вновь обретенной свободе, не запрыгал от счастья на одной ножке, не вскинул голову, удивляясь голубизне неба, звонкой песне жаворонка, нежности высоких перистых облаков, нет, ничего подобного он не испытал, на душе было черно и пусто, как у
Ведь он знает, что такое свобода! Когда он находился в плену - сидел в мрачной и холодной немецкой крепости Штральзунд, расположенной па берегу Северного моря, - он рвался к ней, как птица из клетки. И вырвался. И первый же день свободы омолодил кровь, влил в ослабевший организм столько душевных и физических сил, что он без особого труда преодолел, топая ночами, пятьсот километров бездорожья, достиг моря, морем - России, уже задыхавшейся в кровавом прибое революции, и на перекладных - в полк. Во имя чего он совершил этот подвиг? Во имя Отечества, которое пребывало в смертельной опасности? Во имя жены и сына, которым не нашлось места в этом Отечестве и которые вынуждены были искать пристанища в заморских далях? Во имя собственной свободы? Наверное, в каждом из этих трех пунктов есть доля правды, но если быть честным...Основное правило жизни животных - желание жить. Тогда он страстно желал жить и бороться за свободу своей Родины. Сегодня этого желания не было. Он очнулся у разбитого корыта - разрушенная семья, разгромленный
полк, разграбленное Отечество.
Вышеславцев тяжело вздохнул и с горечью признался, что до того момента, как в хату влетел еще не остывший от боя Крымов и, сияя, не оповестил: "Владимир Николаевич, вы свободны!" - он чувствовал себя намного лучше спокойней, уверенней: знал, что за отказ от службы у красных (Дольников тактично намекнул, что
это единственный способ спасти жизнь) утром его расстреляют, и был готов к этому. А теперь... На кой черт ему эта свобода, если от полка осталось двадцать шесть сабель? Да и защищать нечего и некого - армия Деникина, поди, уже в Новороссийске, грузится на пароходы...
– Владимир Николаевич, все готово, - сказала Настя, раскладывая жареную картошку и свинину по тарелкам.
– Садитесь.
Вышеславцев отвернулся от окна, у которого стоял,
увидел Федю, как всегда, щеголеватого Крымова, Задорожного с забинтованной головой, и на душе стало тоскливо и грустно - понял: видит их, по всей вероятности, последний раз.
– Прошу к столу, - сказал он, стараясь голосом не выдать своего волнения.
– Выпьем, как говорится, на посошок.
– На посошок?
– насторожился Крымов.
– Вы хотите сказать...
– Я еще не кончил, - прервал его Вышеславцев. Он наполнил стаканы и снова посмотрел в окно, за которым уже сгущались синеватые сумерки.
– Други мои,
мы с вами прошли трудный и тяжелый путь, и пусть мы потерпели поражение, вспоминайте его всегда без печали и уныния, вспоминайте с гордостью, ибо мы, горсточка
преданных России офицеров и солдат, лишний раз прославили русское оружие... Сегодня тяжелые дни - мы отступаем, но это еще не конец, придет время, и па борьбу с красным террором поднимутся наши
Они выпили, и на душе у всех стало хорошо и тревожно. Хорошо - от того, что не зря воевали, а тревожно...
– Владимир Николаевич, вы нас вроде бы как похоронили, не рановато ли?
– первым высказал свои опасения Крымов.
– Я вас не хоронил, - сказал Вышеславцев, - я вас собрал, чтобы проститься.
– Проститься?
– Да. Я остаюсь. Командование эскадроном передаю вам.
Настя, которая продолжала возиться у печки, глубоко и, как показалось Крымову, облегченно вздохнула. Он склонил голову и посмотрел на нее внимательным, напряженным взглядом: "Неужели из-за этой бабенки? Нет-с, такое невозможно. Не пара она ему".
– Дело, конечно, ваше, но... Мне любопытно... Какие причины?
– Личные.
Крымов понимал, что это всего лишь отговорка, но докапываться до истины не стал: человек имеет право на выбор, поэтому обратил свой взор на Федю. Федя развёл руками - куда, мол, иголка, туда и нитка.
– Понятно, - сказал Крымов и посмотрел на Задорожного.
– А вы как решили, есаул?
– Разные мы с вами овощи, ротмистр, - не поднимая глаз от тарелки, проговорил Задорожный, - но я вас уважаю: вы - боевой офицер, поэтому желаю вам частливой дороги.
– Спасибо, - сказал польщенный Крымов.
– У вас тоже личное?
– У меня семья, - кивнул Задорожный.
– В общем, на Дон возвращаюсь.
– А не боитесь?
– Авось выкручусь. А не выкручусь, помяните дорым словом.
– Он печально улыбнулся.
– Или рюмой вина.
– Обязательно!
– с какой-то радостной, внутренней злобой проговорил Крымов.
– Я вас прямо сейчас помяну.Не возражаете?
– Не спешите, ротмистр, меня в бою нелегко взять.
– А вас не в бою возьмут - в постели!
– Значит, судьба.
– Задорожный отложил в сторону ложку, глубоко вздохнул и перевел взгляд на Вышеславцева.
– Господин полковник, разрешите камень с души снять?
– Тяжел камень?
– Вам судить.
– Задорожный отвел в сторону глаза - Виноват я, господин полковник, я ведь еще третьего дня решил на Дон уйти, когда вы меня в разъезд дослали.
– А чего ж вернулись?
– На красных наскочили и, значит, чтобы вас преупредить, пошли обратно.
– Совесть заела?
– До сих пор мучает.
– Спасибо, есаул. Это самый большой подвиг из всех, что вы совершили. Вышеславцев обогнул стол и крепко пожал Задорожному руку.
– Счастливо добраться!
– Спасибо.
– Задорожпый натянул шинель, козырнул Крымову, Феде, приложив ладонь к сердцу, поклонился хозяйке, низко, в пояс, глянул на иконку, вспомнив, что забыл перекреститься, махнул рукой и вышел
– Лихой казак, а башку потеряет, - бросил ому вслед Крымов.
– Жалко!
– Собирайтесь!
– жестко и неожиданно проговорил Вышеславцев, взглянул на часы и, чтобы как-то смягчить эту жесткость, добавил: - У меня дело.