Беломорье
Шрифт:
— Пешком?
— Да, налегке.
— Как товарища прошу, — лицо учителя покрылось пятнами, — возьми десятку, мне она совсем ни к чему, а тебе в дороге пригодится.
Федин молча пожал руку учителю и вышел на улицу.
У колодцев раздавались хриплые спросонья голоса хозяек. Узнав Федина, они засыпали его сердечными простодушными пожеланиями, на которые всегда так щедры жители деревни.
Растроганный, Федин вошел в свою комнату, потутттил свечу и лег. Почти мгновенно его охватило забытье. Очнулся он от толчка. Его разбудил учитель, принесший письмо от Тулякова.
Вошла хозяйка с противнем зарумяненных, вкусно пахнущих картофельных шанег, а через минуту-другую под окнами загремели бубенчики.
— Уж не ведаю, как дальше, а из Нюхчи до Малошуйки тебе пешком не брести, — произнес, входя в комнату, старик Филиппов. — Лешка повезет. Это от нюхчан тебе уважение.
— Спасибо, Прохор, только не в Малошуйку, а в Посад лажу попасть, — ответил Федин. — Вот как дело-то обернулось.
— Коли в Посад, так в Посад. Одним словом, не пешком же тебе из Нюхчи брести. —
На звон бубенцов сбежались нюхчане — стар и млад — проводить политика. Расставание заняло у Федина немало времени. Каждому из них надо было сказать доброе слово и от каждого терпеливо выслушать многословное напутствие.
Но вот кончились минуты прощания. В сани положили два небольших свертка. Федин уселся рядом с Лешкой. Нетерпеливо перебиравшая ногами лошадь рванула, звякнули бубенцы, и брызгами взлетели из-под копыт жеребца снежные комья. Вдогонку неслись выкрики провожающих. Федин не мог разобрать, что кричали ему вслед, но знал, что это были самые искренние и сердечные пожелания счастья.
Промелькнул последний дом, и тотчас вдоль тракта потянулись бугры кустарников, пригнутых тяжестью снега к самой земле, зачернел еловый лес.
Кончилась опостылевшая ссылка! Уж не сможет урядник ежедневно оскорблять своим докучливым надзором — «не убег ли политик?» Для Федина начинался новый этап жизни.
Хотя Александр Иванович как будто дружелюбно распрощался с ним, Двинской почувствовал, что в их взаимоотношениях образовалась трещина.
«Никаких нужных мне резолюций я не протащу на съезде, — убеждал самого себя Двинской, — значит, нужно искать других путей. Не пойти ли на открытый разрыв с этой акулой и, помимо него, сорганизовать артель? Хороший пример заразителен! Пусть в этом году будет лишь одна артель. Найдутся инициативные рыбаки, и уж на будущий год артели появятся повсюду», — успокаивал себя Двинской, взволнованно расхаживая по музею.
Он не расслышал тихого стука и очень удивился, когда отворилась дверь и на пороге появился Федин с двумя небольшими свертками, перекинутыми через плечо.
— На волю иду! — торжественно объявил он и, тряхнув плечом, добавил: — Omnia mea mecum porto [11] .
Начался тот безалаберно сумбурный разговор, который всегда возникает, когда люди долго не виделись
— Я у вас ночую, — смущенно сказал Федин, — начинает темнеть…
— А то как же? — воскликнул Двинской. — Сейчас в баню пойдем, ведь сегодня суббота — день очищения от телесной скверны.
Федин вернулся из бани совсем ослабшим. И Двинской заметил, что гость несколько раз утомленно посматривал на кровать.
11
Все свое с собою ношу.
— Софья, разбери постель, — сказал Двинской вошедшей в комнату жене.
— Если можно, Софья Тимофеевна, я прилягу, — обрадованно проговорил гость, — но уговор дороже денег. Лягу только на пол, хозяев с их ложа не сгоню.
Пока жена Двинского устраивала гостю постель, Федин вытащил из котомки две толстые тетради, переплетенные в плотную бумагу.
— Вижу, вы не собираетесь спать, Александр Александрович, — проговорил он, поглаживая синюю обложку, — может быть, почитаете? Стоит!
Рукопись, отпечатанная на гектографе, была без фамилии автора. На порядком потрепанном и от времени пожелтевшем титульном листе, старательно наклеенном на синюю «сахарную» бумагу, Двинской прочел: «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?»
У него от радости забилось сердце. Наконец-то в его руки попала работа, о которой часто упоминали в спорах студенты.
— Слышали о ней? — следя за выражением лица Двинского, спросил Федин.
— Как же… Как же, но в руки никак не попадалась.
— Да, книга редкая. Я с этого экземпляра копий двадцать сделал, а многие страницы наизусть запомнил. Вот вы и почитайте, пока я сплю. Сейчас народнические идейки снова кое-где оживают.
Федин утомленно закрыл глаза, и его лицо тотчас неузнаваемо изменилось. «Вряд ли долго протянет», — вздохнул Двинской. Видимо, о том же подумала и его жена. Взгляды их встретились, и она озабоченно покачала головой, показывая глазами на гостя.
Двинской не читал статей Кривенко, напечатанных в «Русском богатстве» чуть не двадцать лет назад. «Не зная этого Кривенко, пожалуй, не разберешься в споре», — досадливо подумал он, перелистывая первые страницы рукописи. Но Вот он наткнулся на место, где говорилось о промыслах.
Двинской насторожился. Автор брошюры доказывал, что люди, мыслящие так, как мыслил Двинской, принадлежат к типу «социалистов-народников». Дочитав этот абзац, занимавший две страницы, Двинской снова принялся за него.
Теперь Александр Александрович уже не листал страницу за страницей, а внимательно читал один абзац за другим, нередко бормоча вслух отдельные фразы.
Ложась спать, Софья что-то сказала ему, но Двинской лишь махнул рукой. Потом проснулась и заплакала Верунька. Позевывая, Софья подошла к ее кроватке. Но и на это Двинской не обратил никакого внимания. Пододвинув десятилинейную лампу к рукописи, он не отрывал глаз от страниц, на которых автор, как казалось Двинскому, вел с ним спор, доказывая его, Двинского, неправоту.