Беломорье
Шрифт:
Настя с нескрываемым страхом оглядывала жилье, предназначенное ей на всю жизнь! Казалось, что она вот-вот выбежит на улицу.
— Не нарядно в нашей горнице, молодка? — проговорил Егорка, силясь усмехнуться. — Зато муж собой неплох! — И, помолчав, как-то устало пробубнил скороговоркой: — А ты зря не горюй! Заживем с умом, так поправимся… в хорошие люди выйдем.
— Полно, сношенька, кручиниться! — Дарья с таким искренним участием подошла к Насте и так по-матерински ласково обняла ее, что та с громким рыданием прижалась к старухе. У самой Дарьи полились слезы, когда, не веря своим словам, она стала успокаивать плачущую: — Перемелется — мука будет. Егорка парень работящий… Обстроимся…
Хмурился
В эту мучительную и горестную для всех троих минуту кто-то тоненьким голоском прокричал с улицы:
Погоди, милой, жениться, У тебя изба валится. Сперва домик заведи, Потом женку приводи…Егорка выбежал на улицу, радуясь, что на ком-то сможет выместить досаду. От окна с визгом отскочила соседка и кинулась к своему дому.
— Цыган, ты хоть колом избу подпер бы… — громко крикнула она, добежав до крыльца, где стоял ее смеющийся муж, — а то до полудня фатера не достоит! Аккурат еще молодицу задавит!
У Мошева всю жизнь хранился кое-какой запас денег. Самолюбивый старик не забывал, что родился богачом. Ему было десять лет, когда в лихую для поморов бурю 1871 года за один шторм погибли сотни рыбаков и многие десятки «посудин», в числе которых утонуло и все оборудование его отца. Потеря не разорила Мошевых, как некоторых поморов. Они вновь обзавелись инвентарем, но с этого времени отец Мошева не стал искать больших прибылей. Его шнеки обеспечивали семье скромную жизнь, а к большему он и не тянулся. Так же после смерти отца зажил и Кузьма Степанович. У него был, как он говорил, капиталец, отложенный на «черный день», и старик был уверен, что до самого гроба он обеспечен своим куском. Хотя после злополучного семьдесят первого года Мошевы сдали, но богачи их по-прежнему считали за своих, а беднота по привычке почитала Мошевых наравне с Федотовым и Сатининым.
Самокрутка Насти была жестоким ударом для самолюбивого старика. С кем думал он породниться, этого никто не знал точно, но никто бы не удивился, если бы дочь Мошева вошла в семью Федотовых, первых после Сатинина богачей села… Видеть же свою дочь в хибаре Егорки Цыгана и сделаться сватом бывшей потаскухи Дарьи — с этим спесивый старик не мог смириться. Слишком понадеялся Егорка, думая, что тесть, по своей родительской любви, все же не допустит дочь до бедняцкой жизни и после ругани, криков и может быть даже побоев отдаст дочери ее приданое.
Приближалась весна. Егорке необходимо было ускорить нудный обряд «прощения», чтобы знать свою участь — снова ли отправляться весной федотовским покрутчиком на стойбище ненавистного ему Мурмана или сделаться хозяином, владельцем своей посудины и своих снастей.
Обычай требовал заранее предупреждать родителей жены, что молодые придут в такое-то время «прощаться» — просить прощения за нарушение родительской воли. Когда отец и мать молодой соглашались простить виноватых, они оставляли ворота своего дома отпертыми. Если же вина молодых считалась незабытой, то ворота оказывались закрытыми. Уже не раз отправлялся Егорка с женой к дому тестя. Зубами скрипел он от злости, слушая окрики односельчан:
— Не к тестюшке ли идешь,
А на обратном пути те же мучители громко, на всю улицу кричали:
— Чего, Цыган, мало у Мошева гостил? Аль ворота для дорогого зятюшки заперты?
Старый Мошев упорно не хотел прощать виновных…
За Егоркой числился долг зажиточному старику Лукьянову, надо было выставить ему десяток саженей дров. У старика всегда был большой запас поленниц, и он любил хвастаться, что ему «хоть три года в лес не надо смотреть». Тоскуя от безделья, сгорбленный хронической резью в животе, старательно закутанный в широченную шубу, богач ковылял почти каждый день к Егоркиной избе.
— Скоро ли, мошенник, дрова мне представишь?! — задорным голосом кричал он с улицы. — Аль Мошеву велишь за себя в лес идтить?
Чтобы надоедливый старик отвязался от него, Егорка решил отправиться в лес, приказав Настюшке за это время вымолить у родителей «прощение».
Возвратись из леса, он узнал, что тесть по-прежнему не согласен на примирение. А ведь совсем мало времени оставалось до того дня, когда начинался повсеместный выход поморов на мурманскую сторону.
Узнав, что его приказание женой не выполнено, Егорка зло тряхнул головой. Черные пряди волос разметались, осунувшееся за эти дни в лесу лицо побледнело, глаза, то блестя, то словно потухая, округлились. «Господи, ровно дьявол какой!» — перепугалась Настя, глядя на медленно надвигающегося на нее мужа. Она хотела метнуться на улицу, но страх сковал ноги, и, глядя на искаженное лицо мужа, она подумала: «Может, и впрямь, как люди бают, он от сатаны рожден?»
В Егорке нарастала лютая злоба. Он с ненавистью глядел на миловидное, заметно отощавшее лицо жены: «Своей бабе велел, а она не выполнила наказа».
— Заказал тебе получить прощение, — грозно нагнулся он над Настей, — сказывай?
— Не хочет, Егорушка… — От страха перед мужем она зажмурила по-отцовски выпуклые глаза. — Видеть он нас не хочет!
Не торопясь, Егорка намотал на левую руку косу совсем растерявшейся жены (Мошев никогда детей не бил) и. не спеша, стал бить ее по груди, по животу, по бедрам, прицеливаясь, как бы побольнее Стукнуть ее своим, словно кость, твердым кулаком.
— Коли муж велел, — медленно говорил он, — так должна была вымолить… должна… должна!
Вначале тихо, опасаясь, что услышат посторонние, затем, забывая от боли стыд, Настя стала кричать громче и громче. Под окном лачуги начали собираться соседи…
«Цыган Настюшку колотит!» — полетела по селу весть. Толпа любопытных увеличивалась с каждой минутой, но на помощь молодой женщине в избу никто не шел.
— Так дуре и надоть! Из такого богачества да к рибушнику-у, — громко запричитала жалостливая бабенка, — Вот и поделом… дурище-то… бессчастной… горемычно-ой! — вдруг во весь голос заголосила она. — О-ох ты, сиротинушка го-орькая… И пожалеть-то-о тебя неко-ому!
Растолкав толпу, Дарья бросилась в избу, Егорка оттолкнул жену.
«Тюкнуть себя по башке, что ль? — подумал он, косясь на топор, блестевший под темной лавкой. Оглянулся на прокопченные дымом стены. Не уйти ему вовек от нищеты! Впереди только новые несчастья и еще более тяжелые лишения. Вспомнились слова Боброва: «А детей наплодить, так и картофь, ежели она с солью, за лакомство покажется», и словно дребезжащим тенорком где-то рядом заскулил Ерофеич: «Всю-то жизнюшку колотился, а так коня и не добыл! Легко ли мне, старому, лесины вздымать?» Все, все это неизбежно ждало Егорку впереди! Он зажмурился, медленно перекрестился и, не видя, что Дарья настороженно следит за ним, нагнулся к топору. Но мать метнулась к нему, выхватила топор и, распахнув дверь, с силой, совсем необычной для старухи, забросила его на крышу сарайчика.