Беловодье
Шрифт:
— Надя в Суетеловск приезжала? — Юл кивнул. — Ожерелье срезала и тебе отдала? — Вновь кивок. — А как его в перстень поместили?
— Дядя Гриша закатал.
— Как?
— Взял и закатал. Просто закатал.
— В Беловодье ты из Темногорска прошел? Или из Суетеловска?
— Из Суетеловска. Там таких дыр полно.
— А обруч? Откуда у тебя обруч? Не мог же ты его сделать…
— Мне Надежда подарила. Сказала, что он ей не нужен. И отдала.
Выходило, что обруч сазоновский. Но Юл его сам на голову надел. Добровольно. Важно это или нет? Может, и важно. К тому же заклинаний подчиняющих над ним никто не шептал. Получалось, что обруч сам по себе не опасен. Важно, как его использовать. Роман покачал головой, то ли восхищенно, то ли осуждающе.
— Из открытого портала не выходил? — Роман и так знал, что нет. Но не хотел показывать, что знает.
— Нет. Я сразу понял — одному нельзя. Сгину. Да ты не расстраивайся! Ну, так вышло! — Юл схватил Романа за руку. — Я прошел первым случайно.
— Случай тут ни при чем. — Колдун улыбнулся.
Ну что ж, так и должно быть: ученик обставил учителя. Учителя такое должно радовать. И Роман радуется. Хотя и тревожится тоже. Многому ли он Юла выучил? Двум заклинаниям. Маловато, чтобы сражаться с таким колдуном, как Сазонов. Да и не претендовал никогда Роман на роль учителя. Просто жил, как живется, колдовал, как умел. Иногда делал сверх возможного. А Юл на него смотрел. Роман вдруг понял, что с момента их встречи он всегда ощущал на себе взгляд Юла. Даже когда того не было рядом.
— Волосы там, в церкви, отросли?
— Вроде как.
— Судя по всему, ты в портале на год вперед сместился. Интересно, где ж ты побывал?
— До Альфы Центавра четыре года.
— Нет, тут какой-то другой отсчет времени.
— Вместе в портал пойдем? — Юл посмотрел на Романа с надеждой.
— Попробуем, — согласился Роман, — но не сейчас. Ты дяди Гришин номер телефона знаешь? — Юл кивнул. — Назови.
Телефон долгохонько трезвонил, прежде чем главный хулиган снял трубку.
— Ну, кто хулиганит?
— Дядя Гриша, скоро у тебя буду. Сазонов не появлялся?
— Я ведь с тобой разговариваю, чего беспокоишься?
— Если появится, учти, ему нужно срезанное ожерелье и чтобы ты его в кольцо закатал. Да, кстати, ты видел, как Надя срезала ожерелье?
— Видел, конечно.
— Нож был с водным лезвием?
— Что?
— Прозрачный нож?
— А, да. Точно, ледяной.
— Я скоро, — пообещал Роман и швырнул трубку. Вернулся в свою спальню. Совершенно бесшумно. Надя спала. Он поискал ее сумочку. Нашел. Унес в кабинет. Здесь высыпал содержимое. Нож нашелся. Ледяной клинок в серебряных ножнах. А ведь ножу-то больше трех дней. Значит, этот водный нож куда прочнее того, что умела создавать Марья Севастьяновна да и сам Роман. Гамаюново творение. Сазонов с водной стихией связан плохо. Роман произнес заклинание и приложил зеленый камень кольца к лезвию. На столе образовалась лужица воды. Да еще осталась деревянная рукоятка.
Роман бросил Надину сумочку прямо в кабинете. На место возвращать не стал. Взял обруч и вышел. Надо было спешить.
Глава 18
ЕЩЕ ОДНО ХУЛИГАНСТВО
— Появлялся Сазонов? — спросил Роман, заходя на кухню дяди Гришиного дома.
Григорий Иванович сидел за столом. Литровая бутылка, наполненная кристальной жидкостью, — перед ним. Стаканы граненые, огурчики, грибочки, капуста кислая — все как положено.
Один стакан пустой.
— Появлялся, — утвердил Роман Вернон, не дождавшись ответа.
— Появлялся, — кивнул дядя Гриша. — Мы даже с ним выпили за возвращение из дальнего пути.
— И где он теперь?
— В погребе у меня лежит. Тепленький. Хулиганить не будет. Ты ему фингал под глаз поставил?
— Алексея работа. А разве на жениха самогон твой действует?
— Мой самогон — и не проймет? — искренне удивился дядя Гриша. — Да мой кого хочешь уложит.
Роман выскочил из дома, побежал к знакомому погребу. Не соврал дядя Гриша. Вадим Федорович как раз тут и лежал, на полке возле банок, где прежде Надя покоилась, а затем Баз пребывал в беспамятстве, завернутый в одеяло и брезент. Только Сазонов ни во что завернут не был. Смокинг на нем, рубашка белая — прямо с Синклита сюда
Роман вернулся в дом.
— Выпьешь? — спросил дядя Гриша, набулькивая из бутыли в стакан.
— Чтоб там, рядом с женишком, лечь?
— Ну, зачем так? Я тебе обычного налью.
— Не надо. — Роман глотнул из своей фляги для безопасности. Закусил огурчиком. Тот хрустнул, брызнул кислым соком. Хорош.
— Сильно берет, да… — кивнул дядя Гриша. — Уж коли этой моей самогоновки кто глотнет, ни за что не вырвется.
— Перстень Юла ты сделал?
— Знаешь, так чего спрашиваешь? — Дядя Гриша опрокинул стакан.
— А этот? — Роман повернул сжатую в кулак руку так, что зеленый камень оборотился в сторону дядя Гриши. — Этот тоже твой?
Дядя Гриша долго молчал, глядя на перстень. Вздохнул тяжело и кивнул.
— Чье ожерелье внутри?
— Машенькино. Доченьки моей покойной.
— Значит, Марья Гавриловна Гамаюнова — супруга твоя?
Дядя Гриша фыркнул:
— Тогда она не Гамаюновой звалась — Терентьевой. Мою фамилию носила. Она ведь хулиганка была — поискать. О мировых всяких безумствах задумывалась. А вот деточку нашу не уберегла. Машенька ведь не от болезни умерла какой — не от грудной жабы, как нам в музее этом сказали. Вышло так, что ожерелье ее душить стало. Водой обливали, в речке купали — не помогло. А Марьи Гавриловны, как назло, рядом не было. Звал я ее — не пришла. Не успела. Я тогда ножик ледяной взял, ожерелье срезал и в перстень закатал — да поздно. Все равно не помогло, все равно вижу — дитятко мое умирает. Я ее на руки. А она вздохнула и не выдохнула. Глазки приоткрыты, на мир смотрят, не видят. А сама — не дышит. Я — в комнату ту, обитую пурпурным штофом, где пейзажи по стенам висели. Шагнул — и как в пропасть. Выскочил в Петербурге. Аж в тысяча девятьсот шестидесятом году, как потом выяснилось. Прямо в больнице.
— В портал нельзя без ожерелья входить.
Дядя Гриша запнулся, как будто и сам понял, что ляпнул что-то не то.
— Разве?
— Это точно.
— Так я ведь хулиган. А у Машеньки было ожерелье… Ах, нет, не было. Так она мертвая уже была! — нашелся наконец дядя Гриша. — Но и здесь не воскресили. И я назад возвращаться не стал. Зачем? Тут остался. Если будущее видел, прошлое мгновенно теряет смысл.
— В музее сказали, что ты в реке утонул.
— Смех, да… Нашли кого-нибудь по комплекции подходящего и мной объявили. Надо ж было как-то бумагу о смерти супруга получить, чтобы снова замуж Марье Гавриловне выйти. Она еще при мне на этого красавчика Гамаюнова заглядывалась. Ну, а я здесь прижился. Машенька родилась. Моя. Но другая. У нас с Танюшей деток долго не было, я Ваську вроде как за сына считал. Потом думали усыновить кого. Ну, а после радость случилась. Машенька наша.
Роман чувствовал: недоговаривает что-то старый хулиган про свои дела личные, самое важное утаивает. Но сейчас темногорского колдуна интересовал прежде всего Вадим Федорович и все, с ним связанное.
— Дядя Гриша, а ведь ты нарочно тогда к особняку Сазонова свернул. Не было никакого колдовства. Ты туда нас с Базом сам привез.
Григорий Иванович отпираться не стал.
— Я ведь там, в притоне, всех гадов запомнил. Прежде чем их водой смыло. А как раз накануне твоего прошлого возвращения, когда ты База в погребе нашел, примчался от Сазонова человек с посылкой: деньги передал и подарочек для Машеньки. Так я посланца признал — охранника этого я там, в притоне, видел. Только думал — он сам, гаденыш, с дружками девочку мою украл. А вышло — хозяин приказал. Ну, а дальше ясно. Посчитались мы с ними со всеми. Там, в особняке.