Шрифт:
На Карельской земле наступили белые ночи. Солнце круглые сутки не сходит с неба. Обходя горизонт дозором, оно словно сторожит кого-то. Наступление зари замечаешь лишь по изменениям красок. Сначала небо бледно-серое, голубизна просвечивает только издали. Но с приближением рассвета она густеет, небо слегка окрашивается алым сиянием. На горизонте, будто павлиньи перья, переливаются
— Что и говорить, Север дик и суров. Но белые ночи… Не знаю, как вы, но я просто влюблен в них, — сказал Саша Володаров, минер-разведчик, лежа на мягком мху. Из-под его выцветшей пилотки выбились рыжеватые завитки волос. На крупном подбородке ямка. За жесткими губами белеют ровные зубы. Брови густые, черные, Взгляд проницательный.
— Может быть потому, что я сам ленинградец, меня так волнуют белые ночи, — продолжал Саша, любуясь зажатым в тонких пальцах ландышем. — Бывало, с наступлением их отправляемся мы с Наташей бродить по Неве или куда-нибудь за город. Идешь, рука в руке, утренний ветерок подувает, тишина, а кругом такая красота, так хорошо, диву даешься. Чуть голову повернешь — сверкает, устремившись ввысь, золотой шпиль Петропавловской крепости.
Напротив Саши лежит старшина Опанас Грай, могучего сложения, остроносый, с усами соломенного цвета.
— Нет, Сашко! — возражает он мягким украинским говорком. — Звездные ночи Полтавщины я ни на какие белые не променяю. Что это за ночь, если месяц не светит! Эх, как сейчас помню, пойдешь на Днипро, луна волны серебрит. И вдруг вынырнет, сверкнет чешуей рыбка. А иной раз в ясные ночи звезды начнут падать. Вот где красота-то! И еще любил я смотреть на далекие огни Днепрогэса. Кажется, не огни, мечты твои разгораются.
— Хе, что это за ночь! — перебил его сидевший на корточках узбек Измаилджан Юлдашев. — Вот если бы видели вы прекрасные ночи нашей Ферганы!..
Измаилджан Юлдашев малоразговорчив. Но сейчас, стосковавшись по родным местам, он долго рассказывает о том, как приятно сидеть лунной ночью в винограднике, смотреть в небо и слушать журчанье воды в арыке. Затем, как бы спохватившись, что говорит так много, он замолчал и смущенно улыбнулся. От нахлынувших воспоминаний глаза его под черными, как смоль, бровями заблестели и на крутой, словно срезанный, лоб набежали едва заметные морщинки.
Чуть поодаль от них на боку лежит Джигангир Мубаракшин. Он только прислушивался к общему разговору, не вмешиваясь в него: во-первых, здесь он самый молодой, а во-вторых, о чем он мог рассказать, если все время жил в городе. Правда, еще мальчиком побывал он с матерью в Таканышском районе, в гостях у дедушки. Ему запомнилось, как по тихим деревенским улицам прошли ребята с гармонью, а на заре пели петухи. Но все это по сравнению с услышанным показалось ему таким незначительным, что рассказывать об этом он постеснялся. К тому же ему одинаково нравились и белые ночи, и ночи под Полтавой, и ночи Ферганы.
Неожиданно резко заговорил, приподнявшись на локте,
— Я спрашиваю, вы сейчас где: на фронте или в доме отдыха? Один размечтался о любимой девушке, другой о рыбалке, третий — о винограднике. А мне ничего не надо — ни белых ночей, ни луны, ни звезд. Да-да! Я хочу, чтоб сейчас были непроглядные ночи. Я один бы отправился в тыл к немцам, разнес бы все их доты и блиндажи на Валзаме. Стыдно! На других фронтах наши наступают. За один месяц немца из Крыма прогнали. Второй Украинский фронт через Прут уже переправился, а их соседи в Тернополь вошли. Ленинградцы тоже двинулись, не сегодня — завтра в Выборге будут. А мы сырые землянки сторожим.
— И будешь сторожить, если надо. Вот назначат тебя командиром дивизии, тогда, пожалуй, не придется, — сказал только что подошедший Миша Чиж и сел на большой серый камень. Низенького роста, очень подвижный, Чиж слыл в роте остряком.
Лунов покосился в его сторону.
— Молчал бы, чижик-пыжик!
— Чиж — птичка не простая. Это каждому известно. О ней, товарищ генерал-ефрейтор, даже в песенке поется. А вот про тебя, не знаю, сложат ли песенку.
В другое время солдаты от души посмеялись бы над словами Чижа, но сейчас даже никто не улыбнулся. А Лунов, еще больше разгорячившись, продолжал:
— И кому это надо, чтобы мы здесь небо коптили? Может, тебе, Измаил? Война кончится, ты домой поедешь, тебя родные встретят. А куда я поеду? Ни отца, ни матери, ни сестер. Всех фашист замучил. До войны я и не знал, что такое горе, не понимал, как это может сердце болеть, а теперь оно у меня огнем пылает, на куски рвется. Хочу бить врага без пощады. Просил, чтоб к снайперам меня перевели. Не переводят. Дескать, ты минер…
— И хороший минер.
— Какой там хороший! Чтоб быть хорошим, воевать надо. Лучше смерть, чем вот так лежать, бездельничать… О Гастелло читали, наверно.
Опанас Грай укоризненно покачал головой:
— Вот как? Уже о смерти заговорил? А я-то думал, что ты немного умнее, Аркадий.
Лунов не ожидал, что разговор примет такой оборот. Не находя слов, он уставился на Опанаса Грая.
— Гастелло — герой. Народ никогда не забудет его, — тихо произнес Опанас, — потому что он жизнь положил. Но Гастелло дрался не с тем, чтоб погибнуть, а чтоб победить и жить!
Лунову стало неловко за свои необдуманные слова. Он слегка покраснел. Но молчать не мог — велики была его горе и ненависть. Он приподнялся на коленях и сжал кулаки:
— Я мстить хочу, товарищ старшина, мстить! До сих пор перед глазами сожженная фашистами наша древняя Вязьма. Не забыть мне расстрелянных земляков, родных. И не могу я, как этот фантазер Сашка, мечтать о белых ночах или тосковать о Фергане, как Измаилджан. Кровь у меня кипит!
Измаилджан сверкнул черными глазами:
— Нет, друг, вы говорите неправду. Я не только за свою Фергану воюю, а за всю родину. Я не был в Вязьме, но целиком разделяю вашу боль и тоже хочу драться, а не лежать здесь. — Затем, обращаясь, к Опанасу, он спросил: — Товарищ Грай, вы самый старший среди нас, парторг в роте. Скажите, верно говорит Измаилджан Юлдашев?