Белые одежды
Шрифт:
— Привет, товарищ завлаб, — полуподнял руку. Посопел, шагая враскачку. Оглянулся на соседа. — Люблю советские праздники!
Федор Иванович в своей жизни, кроме советских, никаких других праздников не видел. Церковных его родители не праздновали, если не считать елки — торжества, которое в детские годы Федора Ивановича проводили тайно и в сильно урезанном виде. Он был самым настоящим советским человеком, притом, не из последнего десятка. В сорок первом, под Ленинградом, поднимая свой взвод в атаку на немцев, засевших в деревне Погостье, он даже закричал отчаянно: «За Родину, за Сталина!». Сегодня, идя в этой шеренге
— Я собственно, только советские праздники… Петр Леонидыч, — осторожно ответил он. — Не захватил других. Вот только если свадьба… На свадьбе, пожалуй, еще веселее. Если своя. Не находите?
Варичев не мог с этим вслух согласиться. Но и отрицать очевидную вещь тоже было нельзя. Разговор слушала вся шеренга, а начал его он сам, и с высокой ноты.
— Демаго-ог! — сказал он, оскалив выше десен широкие мокрые зубы и, дружески обняв, больно хлопнул Федора Ивановича по боку.
Потом взял его под руку, наклонился.
— Вам, наверно, звонил Кассиан Дамианович? По понятным причинам, он на время отстранился от личного руководства наукой у нас. Поручил дело целиком ученому совету. И мы хотели бы, Федор Иванович, послушать вас… Накопились вопросы… У вас же, наверно, есть, что рассказать коллегам…
— Мы еще ничего не обработали из материалов, полученных за лето…
— Федор Иваныч! Все же свои! Посидим, поговорим… Занесем в протокол, — он улыбнулся дружески. — Думаю, как приедет Светозар Алексеевич…
— Он в отъезде?
— Не знаете? Он в Швеции на конгрессе.
— Да-а? — лицо Федора Ивановича сразу стало строже.
— В Швеции, в Швеции наш Светозар Алексеевич. Докладывает всему миру о наших успехах в области…
Но Федор Иванович уже не слышал ничего. Ясная догадка осветила сразу все — все туманные слова академика, сказанные неделю назад за коньяком. «Наконец я Приступлю к настоящему делу. Как агава, зацветаю на три дня». — Эти слова хорошо запомнил Федор Иванович, хоть и говорилось все вскользь, и с бокалом в руке.
— Златоуст… — чуть доносилось до него извне. — И языки знает. Доклад ему, конечно, отредактировали, но читать… Числа двадцатого вернется, тут мы и соберемся…
Праздничные демонстрации в областных городах проходят недолго. Несколько кратких речей с трибуны, обтянутой кумачом, — и все разошлись. В этом году день седьмого ноября выдался ясный, без дождя, даже с морозцем, поэтому много демонстрантов осталось в центре. Толпы текли главным образом по спускающемуся к реке бульвару. И Федор Иванович шел со всеми, обдумывая свою предстоящую встречу с ученым советом. Ничего он не боялся, и «наследство» было хорошо размещено. Правда, статья была набрана и попала в руки. Вот что… Он не чуял под собой ног — горячие ветры неминуемой схватки дунули под крылья, понесли. Он летел, как летают во сне. Он как будто выходил под хмельком плясать, бросив оземь шапку.
Кто-то хлопнул его сзади по плечу.
— Летишь, счастливец? — это Кеша Кондаков догнал его, обдал водочным душком. Он был в фиолетовом дубленом полушубке с кожаными шнурками на груди и в зеленом бархатном колпаке
— Боярский сынок вышел на охоту за красными девицами? — спросил, не сразу находя силы для улыбки. — Гриша Грязной ходит здесь и красой похваляется?
— Ох, Федя, — Кеше комплимент понравился, хотя он и охнул почему-то. — Ох, не говори. — Он опять улыбнулся. — Нет, умеешь, умеешь приятное сказать. Но честно, Федя, не до того. Где тут похваляться? Раньше я выйду сюда, к столбу, постою два вечера — смотришь, Оля на третий бежит. И мы с нею куда-нибудь… Или ко мне. Ты знаешь, я же опять в Заречье…
— Значит, лебедь не улетела?
— Раздумала, Федя.
— А теперь что мешает ей выходить?
— А ты взгляни!
Федор Иванович посмотрел туда, куда картинно развернулся Кондаков, и увидел его бывший дом и над аркой огромный известный всем портрет Сталина. Вождь стоял там на белом фоне в шинели и сапогах, и в распахнутом шлеме-буденовке со звездой.
— Они же, бедные, там третий день в темноте сидят. И еще дня три будут. Чувствуешь? Вот послушай.
И он начал декламировать вполголоса. Как будто мягкий низкий ветер выдувал на ухо Федору Ивановичу слова:
Я — дитя условий коммунальных, Мне окно, что солнышко, — так нет! — Каждый праздник пожилой начальник На окно мне вешает портрет. Тот портрет, соседям всем на зависть, Занимает тридцать два окна! Ваське на восьмом усы достались, Мне — кусок шинельного сукна. Быть бы мне отцом, народ пригревшим, Я б заместо на окне висеть Дал сыночку, Кондакову Кеше, Из окна на праздник поглазеть.— Что же ты врешь про тридцать два окна? — Федор Иванович покачал головой, любуясь Кешей. — Здесь всего-то будет пятнадцать.
— Восемнадцать, Федя, я считал. А что тридцать два — так это гипербола. Поэтам разрешается.
— Но не во всех случаях, Кеша. Далеко не во всех. Я б советовал тебе это стихотворение спрятать подальше. И забыть.
— Генералиссимус не обидится на шутку.
— Кеша, а вот это чьи строки:
Что и винтик безвестный В нужном деле велик. Что и тихая песня Глубь сердец шевелит..?— Чье это, Кеша? А?
— То серьезные строки, а про портрет шутка, Федя.
— Небось, уже многим прочитал?
— Это же экспромт! Человек пять слышали. Не пугай меня, Федя, спать не буду.
— Человек пять… Ты молодец. Советую прекратить… распространение, так это называется. А почему же ты не зайдешь к ним?
— Строжайше запрещено. Чтоб Андрюшка чужого дядю не увидел. У столба стой, сколько хочешь. Только на окно не смотри. А теперь и окна нет, караулить приходится. Вот, Федя, какой у меня законный брак!