Белые одежды
Шрифт:
Должно быть, не чувствуя вкуса бульона, он рассеянно и громко хлебал его и стучал ложкой. Думал о чем-то. В это время четыре человека, закрывавшие Федора Ивановича, встали из-за стола. Открыли его выцветшим степным глазам старика. Глаза эти начали светлеть, засияли.
— О! Вот кого мне не хватало! Этот меня сейчас добьет! Федя, что ты там уединился? Иди ко мне пообедаем вместе, побалакаем, как в старину.
И Федор Иванович, с болью улыбаясь старику перешел к нему, подсел поближе.
— А я смотрю: чей это полуперденчик висит, такой знакомый! —
— Это уже не мой полуперденчик, — сказал Федор Иванович. — Чужой чей-то.
— Ладно, ладно, притворяйся. Всего тебя вижу. Здорово, ренегат! — последние слова старик дружески продышал Федору Ивановичу на ухо.
— Здорово, Распутин! — шепнул тот в огромное обросшее волосами вялое ухо. Но нет — жалость и тоска остановила эти слова. Даже покраснел от одной мысли что мог их высказать. Прошептал совсем другое: — Кассиан Дамианович… Зачем вы позволяете так себя…
— Постой, Федька… Дай, скажу ему. Назар! Ответил бы ты мне на такое… Думает или нет зажигалка? — он помолчал. — Я не о том товарище, который тут мне про конфетку и про молоток… Я не шуткую. Простая зажигалка, которую в кармане носят… Думает она?
Вокруг раздался смех, но тут же и погас, уступив напряженной тишине. Нет, академик даже в трудные минуты умел подбирать ключи к беспечным, полным любопытства головам. «Интересно бы послушать, что он говорил там, во время чаепитий…» — подумал Федор Иванович.
— Конечно, я утрирую… Ты в корень, в корень… Я тебе схему принципиальную. К твоему нигилизму. Все-таки, если отрицать зачаток мысли у зажигалки… Которая есть организованная материя… Тогда и человеку придется отказать в этой способности? Знаком ты с теорией отражения? Зажигалка отражает воздействия? Или мы для нее исключение сделаем? Не хочешь делать исключение? Вижу, не хочешь… Вот и человеческая мысль… Это тоже отражение, только высшая форма…
— Зачем вы… — воспользовался Федор Иванович паузой. — Зачем это все?
Академик отмахнулся. Почувствовал вдохновение, подался весь к Назару, который сидел где-то вдали, за спиной Федора Ивановича.
— Возьми теперь счетно-решающую машину. Она тебе выдает результат своей деятельности. А чувствует она, что она делает? Например, я, кроме того, что я выдаю продукт мышления, еще чувствую. Я бываю доволен продуктом. Или неудовлетворен. Скажем, играю в шашки… Мой мозг выдает комбинацию. Хочешь, попробуем, а? Посажу тебя в калошу, лучше не садись со мной… И при этом я бываю доволен своей выдумкой, потираю руки. То есть процесс настолько далеко зашел, что уже начал действовать в обратном направлении. Вот я тебе гипотезу даю, можешь смеяться. Слушай внимательно. Положи кость, ты ее сосешь машинально.
— Слушаю, слушаю, — сказал нехотя Назар.
— Вот это запомни: счетно-решающее устройство, запрограммированное на игру в шашки, переживает волнение игрока. Во всех механизмах, созданных человеком… Который творит, как и природа… Копирует процессы с природы… В любом механизме, как только он заработает,
И, высказав это, сверкнув жестяными глазами, академик принялся нервно разрезать на тарелке уже осторожно подсунутые ему официанткой голубцы.
— Клава, и ему такое подай, — гагакнул ей старик, указав ножом на Федора Ивановича.
«Он маскируется! — горячо зашептал в неведомых глубинах отдаленный голос. — Он не хочет, чтобы его считали убийцей одареннейших людей, работавших на свой народ, украшавших его. Согласен быть чудаком. Потому и об „Идиоте“ заговорил. С идиота спрос другой».
— Послушайте теперь меня, — тихо заговорил Федор Иванович. И даже слегка навалился на старика — чтоб никто не слышал. Он чувствовал его искусно скрытое страдание. — Кассиан Дамианович… Ну зачем вы говорите все это? Ведь они все понимают. Это так похоже на одну вещь… И не один ведь я почувствовал сходство… Знаете, что я вспомнил? В связи со сказанным… Был процесс несколько лет назад. В газетах писали. Судили убийцу. Всего-то одного человека на тот свет отправил. Только одного. По-моему, на Севере где-то…
— Ну, и что? — академик посмотрел с угрюмым подозрением. — Я помню этот процесс… Догадываюсь, что дальше скажешь. Договаривай…
— На процессе он всех удивил. Симулировать начал. Сумасшествие. Даже стал на четвереньки, прямо в суде. И даже, понимаете… Даже залаял…
Академик съел кусок голубца и, отпив из стакана минеральной воды, тускло и долго смотрел на Федора Ивановича.
— Я понимаю, что ты это из благих побуждений… — интимно задудел он почти одним как бы посвежевшим носом. — И поэтому тебе, как с-сатане… Который около моей души все время хлопочет… Начал еще, когда спину мне тер… Думаешь, забыл? Который знает мои мысли… Мог бы, конечно, и не признаваться. Но для полноты мистики, Федька, признаюсь тебе: понял я твой гениальный намек. Даже предвидел. Ждал. Только не утешайся мыслью, что я от этого страдаю. Видишь, сказал тебе это и спокойно кушаю. И ты не страдай. Кушай, что тебе подали. Проснись, дурачок, уже подали тебе. Будем оба кушать — мы ж философы…
И Федор Иванович, не чувствуя своих рук, взял нож и вилку. Автоматически стал «кушать» свой голубец.
— Этого ничего не было, запомни, Федя, — сказал старик, спокойно жуя. — Того, на что ты тут намекекекиваешь. И самого твоего мекеке — тоже не было. И что говорю тебе сейчас, и этого нет. Было бы, если бы попало в мозги людей. Если бы таких людей было много. Чтобы мнение создалось. Чтобы началась его, мнения, самостоятельная жизнь.
— Их много! — закричал шепотом Федор Иванович.