Белые одежды
Шрифт:
— Хорошо говоришь. Хорошие слова. Батько знает, где этот сорт… Ты этот сорт мне сохранишь, сынок.
— Все равно поторопились. Я лазил туда, в его хату. В опечатанную…
— Хх-хых! — шершавый, колючий ветер зашумел, стиснутый в стариковских легких, заиграли свистульки — такой у него был хохот. — Ну ты, сынок, делаешь у меня успехи. Ну кто бы мог подумать, что мой Федька…
— …Я все там облазил…
— Не-е, не все, Федя, не все…
— Все. Места живого не оставил. Кроме печатей…
— Ху-хухх! Хы-хх! Тьфу! —
«Погоди смеяться, сейчас ты засмеешься на кутни», — подумал Федор Иванович.
— Тут не в печатях дело, Кассиан Дамианович. Дело-то наше не блеск. У него там был шкафик. Картотека с ящичками. А в них — пакеты с семенами. На десять лет работы для трех институтов. Сам он говорил. Ничего теперь этого нет.
— А ты ж где был? Ты что? Ты в уме?
— Штук десяток я собрал на полу. Постфактум. Раздавленные сапогами, порванные. Веником семена подметал. Горсточка получилась. Так это же капля! Где остальные? Вот я почему… Согласовывать надо такие акции. В известность ставить.
— Это сволочь Троллейбус мне устроил. Загодя.
— Он не оставил бы на полу пакеты. И ящики не разбросал бы по всей избе.
— С-сатана… Только напортил мне. Я ж строго ему наказал.
— Кому? Троллейбусу?
— Не-е. Человеку одному.
— Безответственный был человек. Самоуверенный.
— Не понятно мне все это… Не-е, не понятно. Как раз, человек очень был ответственный.
— А у меня такое впечатление, что сам этот ответственный… Или его ребята… Что они печку топили картофельными ящиками. Вместе с семенами. В печке полно золы. И кусочки ящиков. Обгорелые.
— Это ж катастрофа, Федя… Слушай… Почему я тебя все время подозреваю, а?
— Потому что Краснов ваш и Саул все время на меня льют вам что попало. А вы верите.
— Их понимать надо, сынок. Ты быстро обошел обоих, батько тебя почему-то залюбил, дрянь такую. А хороший собака всегда завидует на другого, которого хозяин погладит. Грызет его всегда, старается горлянку достать. Это закон. И у человека так. Ты скажи лучше, кто ж это мог семена нам…
— Мог и кто-нибудь из ваших сватов, которых вы заслали… Сваты хоть знаниями какими-нибудь обладали?
— Федька, ну зачем ты дергаешь меня за самое больное место? Я догадываюсь, ты ревнуешь!
— Вы же глаза мне завязали и приказываете что-то делать! — закричал Федор Иванович, чтоб еще больше было похоже на ревность. — Не знаю, где и искать эти семена. А тут же еще один объект…
— Ты про новый сорт? Этот пункт зачеркни. Он, считай, наш.
— Его же сажать, сажать надо. Не посадим — погибнет.
— Он уже в земле, сынок. Время придет — скажу, где он и что с ним делать. Есть же еще объект, ты помнишь?
— Вы имеете в виду полученный Троллейбусом полиплоид?
— Забудешь ты когда-нибудь это слово? Я выговорить его не
— Как ее теперь наложишь… Вы почему-то спокойны, Кассиан Дамианович. Тон у вас… Может, все объекты уже у вас под лапой?
— Если б ты посмотрел на меня, сынок, так не говорил бы. Батько твой осунулся, с лица спал за эти дни. Получилось все как-то задом наперед. Что ж ты посоветуешь, а?
— Было бы хорошо выпустить Троллейбуса. И остальных тоже. Я за ними посмотрел бы. Я бы все их наследство вам…
— Дорогой… Посадить легче, чем выпустить. Это наша вина, Федя. Рановато мы с тобой их… Ты прав. Мягче надо было, тоньше. Но ты ж понимаешь, он оказался врагом. Фильм этот, оказывается, из-за рубежа ему. Вон куда ниточка…
Академик умолк. Он долго молчал, потом подал несмелый голос:
— Федя… Ты слушаешь? Федь…
— Да, да, Кассиан Дамианович! Да!
— Что тебе сейчас открою, сынок… Ты извини меня, я тебя немножко проверял. Подозрительный стал. Все думаю: не утаивает мой Федька от меня что-нибудь?.. Не перекинулся к этим?
— Не такая ли я сволочь, как Краснов, — подсказал Федор Иванович.
— Федька, не ревнуй! Это хорошо, что ты ревнуешь, все равно, перестань. Батько тебя ни на кого не променяет. А Краснов — теленок. Он ни у нас, ни у них ничего не понимает. Болтается в ногах. Так что я говорю… Проверял я все тебя. Почему тебе и показалось, что я спокоен. Не-е, батько не спокоен. Или я никуда не гожусь, старый пердун стал, или зрение у меня еще в порядке и ты единственный, кому я могу довериться. Слушай… Слушай и жалей своего батьку. Сложная ситуация, сынок. Троллейбуса не взяли. Троллейбус сбежал.
— Ка-ак! — горячо и искренне закричал Федор Иванович.
— Какая-то стерва предупредила. А может, и стечение обстоятельств. А ты говоришь, ставь тебя в известность. Тут в обстановке полной секретности и то вон какие прорехи получаются. Сквозь землю, понимаешь, провалился. Меры, конечно, приняты. Ты с твоим нюхом сейчас мог бы сильно мне помочь… Погоди, не торопись материться, я не требую ловить… Поймают и без тебя. Наследство, наследство надо спасать. Силы у меня много, руки длинные. Мне не хватает твоего, Федя, таланта.
Настала очередь Федора Ивановича замолчать. Нет, Кассиан Дамианович не хвастал, когда давал ему знать об охотничьих угодьях, где он один гоняет своих оленей. Когда говорил о переводе в идеологическую плоскость и о том, что непослушного могут по его поручению чувствительно посечь. «Открылся весь! — подумал он. — Раньше казалось пустой болтовней, хвастовством. Не верил… А теперь вот и иллюстрация. Но до чего скрытен. Все кругом прикрыто овечьей шкурой. Прикрывайся, прикрывайся. Овечка давно уже волчью шкуру накинула. Таких овечек ты еще не видывал…»