Белые снега
Шрифт:
Необычно рано в этом году ударили морозы. Снег запорошил все, что еще напоминало о прошедшем лете. Наступила настоящая зима. Старики удивленно разводили руками — давно не замерзало море в такое время.
Холодно и неуютно было в обширном чоттагине яранги Омрылькота. Запах прокисшего теста исходил из боковой кладовки, где старик гнал самогон — дурную веселящую воду, приспособив для этого ствол старого винчестера.
По стенам полуовального чоттагина стояли ряды бочек, нынче пустые,
«Кто не работает, тот не ест», — сказал Тэгрын, когда Омрылькот заикнулся о том, что ему, как старому владельцу вельбота, не выделили полагающейся доли. Запасов провизии у Омрылькота уже не было. В двух подземных мясных хранилищах лежали остатки прошлогодних кымгытов, позеленевшие, пригодные лишь для разжигания аппетита, но не для настоящей еды.
От самогона Омрылькот некоторое время чувствовал прилив сил, словно возвращалась молодость, и кровь начинала быстрее течь по жилам. Однако по утрам было плохо. Единственное спасение — в том, чтобы еще раз обжечь нутро огнем веселящей воды.
На Совет Омрылькот больше не ходил, хотя каждый раз посыльный, обычно какой-нибудь мальчишка, приносил в ярангу устное приглашение председателя Тэгрына.
В Улак съезжались будущие ученики нового учителя Пэнкока. Они прибывали из глубинной тундры, из окрестных маленьких поселений. Собачьи упряжки останавливались возле интерната, где специально для этого вбили колья. Отцы входили в школу, осматривали классы и долго пили чай, слушая рассказы Пэнкока о тангитанской земле, о своем учении в далеком Ленинграде.
После этого обычно начинались песни и танцы. Атык бил в бубен и исполнял свой новый танец о том, как Пэнкок одолевал грамоту в большом городе, как ехал обратно в Улак по бесконечным железным полосам. И лишь после этого гости уезжали к себе, оставляя детей в Улаке, в доме, который назывался интернат.
А у Омрылькота единственным гостем стал Млеткын. Даже родичи остерегались заходить в ярангу бывшего старейшины Улака, где теперь велись разговоры о происках большевиков, играющих на самых низменных чувствах бедных людей. Гэмо и тот целыми днями пропадал у нового торговца и поговаривал о том, что будет учиться советскому торговому делу.
Как жить дальше? Чем насытить сжигавшую душу ненависть? Как отомстить этим жалким людишкам, которые, понимая свою слабость, все время толкуют о том, что все надо делать сообща. А как же иначе, если каждый из них в отдельности ничтожество, жалкая личность, не способная добиться настоящей удачи?
Омрылькот зашел в кладовку и из железной банки с завинчивающейся крышкой налил себе три четверти большой зеленой кружки самогона и тут же выпил. Приятное тепло разлилось по всему телу, изгоняя слабость, головную боль, проясняя мысли.
Пришел Млеткын. Он принес свежую нерпятину, из-за пазухи вытащил бутылку. У шамана дурная вода
Пока варилось мясо, выпили из шаманской бутылки. Молчали. Омрылькот выжидал: нынче все новости ему приносил Млеткын, который свободно передвигался по селению, заходил в яранги, в Совет.
— Надо спрятать самогон, — сказал шаман, принюхавшись к кислому запаху. — И приспособление тоже.
— Почему это? — встрепенулся Омрылькот.
— Потому что есть закон новой власти, по которому нельзя самому делать дурную веселящую воду, а тем более торговать ею, — ответил Млеткын.
— А я что хочу, то и делаю в собственной яранге! — храбро заявил Омрылькот.
— За такое дело, — спокойно продолжал Млеткын, — на три года сажают в сумеречный дом. А сначала судят. А тангитанский суд — это когда собираются и ругают при всем народе.
— Мэркычгыргыт! — выругался Омрылькот. — Разве это настоящая жизнь? Почему я не оленевод? Давно бы укочевал, как те, что пасут стада на Амгуэме, на Колыме… Они недоступны Советской власти.
— Кочевать можно и в другую сторону, — сказал Млеткын, обгладывая нерпичье ребрышко.
— Это куда? — не понял Омрылькот.
— На другой берег, — бросил Млеткын. Он знал: у старика припрятан изрядный ворошок американских зеленых денег.
— Поселимся в Имаклике. Что из того, что там эскимосы живут? Зато у них красивые и ласковые женщины. Можно заново приобрести вельбот, построить жилище. Это труда не составит, если у человека есть доллары. А на той земле очень уважают зеленые бумажки… Там — это настоящая сила… Сейчас самое время уйти. Нынче стоят тихие дни, течение в проливе спокойное. Я поднимался на вершину Дальней сопки. Оттуда пролив виден как на ладони. Можно переходить.
— Но как уйдешь незаметно? — засомневался Омрылькот. Ему понравилась идея Млеткына.
— Ну, например… можно сделать вид, что идем на охоту… — сказал шаман. — Кто не работает — тот не ест, это верно. Но хочет есть. Поэтому мы и пошли на охоту. Ведь не обязательно отправляться днем… Есть раннее утро: темнота нынче держится долго. Я даже наметил день… когда начнется учение… Тогда все будут заняты школой…
— Но как покинуть близких? — почему-то переходя на шепот, спросил Омрылькот.
— Надо прежде всего думать о себе. Жить осталось не так уж много. Кого надо — ты поставил на ноги. Свой долг исполнил. Совсем пропасть твоим родственникам не дадут: земляки помогут им.
Омрылькот пристально посмотрел на Млеткына. Похоже, шаман все обдумал. Имаклик от Улака недалеко — при хорошем ветре полдня плавания. Там снова можно стать владельцем вельбота. Хорошего вельбота. Нынче на судно ставят мотор. И будет у Омрылькота быстроходный моторный вельбот и молодая жена с горячим упругим телом… Они вернут ему молодость и вкус к жизни!