Белый, белый день...
Шрифт:
Он сам, Гриша, был как этот длинный острый клинок. Мордасов постоял еще недолго, неподвижно. Почему-то поклонился на знакомые окна. И перекрестился. Потом еще раз…
Глубоко вздохнул и медленно двинулся в сторону улицы Горького.
Он мог идти, а мог остановиться и стоять посередине тротуара – сейчас это было для него одинаково. Ничто не влекло его в этот вечер. Он был тих и опустошен.
Лука Ильич достал платок, вытер лицо и поднял глаза на открывшееся многоцветное, яркое, живое, бурлящее зарево центральной улицы.
Да, надо жить, если
Но глядя на эту массу людей, машин, реклам, этот густой людской водоворот, он снова понял, что ему зачем-то дарована эта жизнь. Это – дар… Дар! Который он должен понимать, ценить, беречь. Быть счастливым от этого бесценного преподношения…
Он почувствовал, как распрямляется спина, ноги наливаются силой, пальцы сжимаются в кулаки. И он, не отдавая себе отчета, вдруг вполголоса взял несколько нот…
Люди невольно оглянулись на пожилого, нездешне одетого мужчину, из груди которого раздались звуки божественного звучания.
Мордасов смутился и поспешил к своему «Линкольну».
Вполголоса он продолжал петь и в автомобиле. Как всегда, ему становилось от этого легче, покойнее…
Пение, свободное владение дыханием, связками – все это было гармонично, чуть таинственно. Весь этот процесс рождался, лился, обретал звучание в нем самом, в его организме и не нуждался ни в ком и ни в чем.
Звук возникал от этого столба воздуха, гонимый диафрагмой, расширенными легкими, освобожденной гортанью, резонировал в высоком нёбе и, освобожденный, понятный, вырывался в мир.
Он пел в «Линкольне» в одну восьмую, в одну шестнадцатую своих возможностей, но уже чувствовал: это его голос слышен на улице. Люди прижимались к окнам машин, шоферы опускали стекла, чтобы понять, откуда летит этот божественный голос… Кто-то притормозил, кто-то высовывался из машины, вертя головой в поисках репродуктора.
– Хватит, Лука Ильич, – осторожно попросил Вэл. – Иначе сейчас начнутся столкновения. Смотрите, вон чуть «Вольво» с «Ладой» не столкнулись!
– Да, да… молчу. – Мордасов запахнулся в плащ и забился в угол машины. – Молчу, молчу…
Некоторое время они ехали молча.
– Смотрите, ваши портреты, – обернулся Вэл.
Действительно, на длинном заборе, закрывающем какое-то строительство, было развешано с дюжину его портретов. «Лука Мордэ. Гастроли в Москве».
Это были старые, десятилетней давности, его фотографии, еще не седого, еще с бородой, с лукавым, почти веселым лицом.
– Они меня, сегодняшнего, и не узнают, – почти про себя проговорил Мордасов.
– Узнают «попа и в рогожке», – рассмеялся Вэл. – Как запоете, так сразу признают!
Вэл был его горячим поклонником. Всегда стоял в кулисе концерта или спектакля, и Лука Ильич иногда видел его побелевшее, растерянное лицо, возвращаясь со сцены.
Охранник и шофер он был безупречный. Он мог бы сделать все ради своего хозяина. Мог бы и убить… Мордасов знал это. Но как-то не хотел об этом думать.
Лука нашел Вэла спящим в мусорном контейнере
– Что можешь делать? – спросил его Мордасов.
– Всего понемногу… – пожал плечами Вэл.
– Шофером можешь?
– Могу…
– Поваром?
– Могу.
– Уколы делать сможешь?
– Могу.
– Нянькой?
– Могу.
– Уборщиком? Посыльным? Строителем? Дом можешь построить?
Вэл поднял на него свои светло-голубые глаза из-под шапки спутанных русых волос и произнес еле слышно:
– Я, барин, все могу. Если поверишь мне… Мордасов отвел глаза.
– Допустим… поверю. – Он снова посмотрел на парня. – А как будем с пьянством поступать?
Вэл снова опустил глаза долу…
– Раз в год – неделю. – И неспешно добавил: – Я заранее предупрежу!
Вот так и взят был Вэл на службу в антрепризу Мордасова. На все перечисленные должности. Он, казалось, умел все – и Лука Ильич не раз мог в этом убедиться.
Неразговорчивый, невозмутимый, неторопливый, Вэл успевал сделать все и даже больше того, что его просили.
Он был одинаково хорош и в цивильном, и во фраке, и в ливрее шофера. Обладал колоссальной физической силой и нечеловеческой выносливостью. Однажды он просидел за рулем автомобиля больше двадцати двух часов, когда они попали в снежную бурю на Пиренеях. Другой раз, на Женевском озере, рядом с домом Мордэ в Сент-Ани, он боролся в январской ледяной воде с волнами больше пяти часов и спас мордасовскую яхту «Елену», которую только что тогда купили.
Вэл один мог поднять и перенести стосорокакилограммовую тушу самого Луки, когда ему отказывали ноги и двое санитаров не могли нести его на носилках.
Он мог сидеть ночами, сутками около больного Луки и был предупредительнее, нежнее, чем профессиональные медсестры.
– Ты откуда Москву так хорошо знаешь?
– Жил когда-то… После флота.
«Алкогольные каникулы» Вэла в первые годы его службы были, как и договаривались, раз в год. С предупреждением заранее и длились ровно неделю. Потом, лет через пять, они стали сокращаться до четырех-пяти дней. В последние шесть лет Вэл не брал «отпуска». И это несколько настораживало всех, особенно профессора Карла Греве.
– А что, если случится в Москве?
– У него что – здесь родственники?
– Нет, кажется, – пожимал плечами профессор. – У него же вся семья на Западной Украине.
Сейчас Мордасов вспомнил этот разговор.
– Если собираешься… в «отпуск»… не забудь предупредить! – строго и неожиданно сказал Лука Ильич.
Вэл молча кивнул.
Автомобиль подрулил к отелю «Марриот».
Ночью Мордасов проснулся и посмотрел на часы. Было половина пятого. Он накинул халат и подошел к окну.