Белый, белый день...
Шрифт:
Хуже было с задачами, которые они писали на доске, – в это время его глаза слипались и он не чувствовал логики их решения.
– Ну, где ты витаешь? – вдруг дергал его за плечо Василий Петрович. – Глаза открыты, а сам спишь!
– Нет, я все понимаю! – стряхивал с себя обморок полусна Корсаков.
Василий Петрович искоса посмотрел на Корсакова, потом сказал тихо, вроде как самому себе:
– Понимать-то понимаешь, только выразить еще не можешь!
Но дома, решая задачи по математике, Сережа все чаще начинал догадываться о какой-то железной ее логике, глубинной простоте… И даже – красоте!
Странно,
Все переплелось в голове юного Корсакова, и в какой-то момент учеба стала игрой, а чтение не просто следованием за героем, оно приводило к решению – им, Сережкой – задач, поставленных автором (и даже Историей) перед полюбившимся образом.
Также стали непонятнее, сложнее его отношения с одноклассниками. Он сразу же отвел две трети класса – несмышленыши, примитивные ребята, интересующиеся бог знает чем – от футбола до просто пустого времяпрепровождения.
А к остальным он впервые за шесть лет совместной учебы начал осторожно присматриваться.
И вдруг он понял, что они очень непросты… Особенно отличники или крепкие хорошисты… И каждый из них прятался под маской, – кто юмориста, кто тихой мышки, кто заядлого спортсмена. А кто – вроде него! – просто держался на расстоянии от всех.
Так получилось, что за все годы учебы в Елизаветинке у него не появилось ни одного близкого друга. Он приятельствовал с десятком ребят, играл с ними в шахматы, в театральном кружке, ходил в недальние лыжные походы. Но друга – настоящего, единственного – у Сергея так и не было.
В доме он тоже казался чужаком. С братом была слишком большая разница. С матерью у них шла вечная, домашняя война – об оценках в школе, о том, где он всегда пропадает, почему не слушается.
А с отцом? Сергей любил его, казалось, больше всех из семьи… Но отец только изредка гладил его по голове, еще реже осторожно целовал… Он был очень старый и больной человек. Отец, как иногда догадывался Сережа, просто любовался своим поздним сыном и никогда не делал ему никаких замечаний.
Корсаков до сих пор помнил отцовский взгляд, изредка пойманный им, тогда еще мальчиком. Сколько же нежности, любви, осторожности было в отцовских глазах, устремленных на сына. Сколько веры в него! Простой надежды на его счастье!
Бедный, бедный папа! Все больше слабевший от возраста, пережитого, от сердечной болезни, от гипертонии.
Все чаще он лежал на краю большой двуспальной кровати, отвернувшись к шкафу.
Он словно хотел как можно меньше занимать места в их комнате, не мешать взрослеющим сыновьям, их интересам.
Отец подолгу лежал в больнице – по пять-шесть месяцев. Потом в санаториях, домах отдыха. И когда Сергей Александрович уже студентом навещал его, он удивлялся, что отец был там гораздо оживленнее, беседовал весело и энергично с другими больными, и выглядел гораздо моложе, чем дома.
– Я – военный. Всю жизнь привык быть в казарме, – несмело, но ласково улыбнувшись, ответил как-то отец на вопрос сына, почему он здесь, в больнице, другой. – А дом – есть дом. Нет, ты не волнуйся, мне здесь… неплохо. – И осторожно поцеловал сына.
Сергею Александровичу
Молодая жизнь звала Сережу к себе, к своим радостям, заботам, друзьям.
Он с молодых ногтей принял такое существование отца, как данность – отец стар, болен… И где-то на отлете была вечная – ранящая, но не слишком – мысль: ему осталось уже недолго!
Но это «недолго» могло быть и пять, и десять, и даже пятнадцать лет… Поэтому по законам юности, по сознанию еще никого никогда не терявшего человека Сергей не мог себе даже представить, что этот день когда-нибудь придет…
Это было в будущем!
Сама его юная жизнь запрещала даже думать об этом возможном дне.
…Сергей Александрович брел по знакомым с детства переулкам – по маленькой площади перед Лялиным переулком, по кривому Барышевскому переулку, выходящему на оживленную Покровку. В этом угловом доме была их детская поликлиника, куда их водили целыми классами делать прививки, осматривать зубы. Потом он сам бегал к отоларингологу – у него были аденоиды, частые ангины… Теперь здесь было какое-то строительное учреждение. Но Сергею Александровичу все равно почудился запах йода, зеленки, какие-то другие медицинские запахи…
Он остановился на углу и понял, что устал, что покалывает сердце, не так тверда походка.
От мельтешения людей, мчащихся машин у него заболела голова, и он вынужден был на минуту прикрыть веки и остановиться.
«Надо бы где-нибудь присесть», – подумалось ему, и он начал осматриваться.
Перед ним была махина дома князей Долгоруковых в старом стиле русского ампира. В его детстве это был районный Дом пионеров. Здесь он выступал на конкурсе чтецов. Когда это было? В пятьдесят третьем году… Значит, пятьдесят два года назад. Он занял тогда второе место, а первое – знаменитая ныне поэтесса Белла Ахмадулина – розовощекая, с сияющими влажными карими глазами, пухлая татарская девочка из хорошей семьи.
А за Домом пионеров на углу Покровки и бульвара был небольшой старый скверик.
Там он и посидит. И решит, что делать дальше…
Он медленно, превозмогая слабость во всем теле, двинулся в сторону сквера. Он шел, глядя себе под ноги, с трудом передвигая ноги.
«Старик! Совсем стал стариком…» – думал Сергей Александрович Корсаков, и вдруг ему стало так жаль себя, одновременно какое-то внутреннее возмущение возникло в его душе, и он остановился… Глубоко вздохнул, раз, другой… Боль и слабость хоть на минуту оставили его, и он пошел дальше крепким, широким, каким-то полководческим шагом – упругим и властным, так что прохожие начали сторониться, уступая ему дорогу.
Он дошел до сквера, сел на широкую скамейку, закинул ногу на ногу… И шумно, глубоко вдохнул воздух. Ему стало легче, и одновременно он понял, что эта сотня шагов далась ему нелегко. Но все-таки он победил свою слабость! Сергей Александрович снял шляпу-тирольку, вытер пот со лба свежим цветным платком. И на мгновение потерял сознание.
III
Сергей Александрович знал, что у него сильное сердце, – подобные возрастные выключения сознания были нередки, но они были коротки, и он вроде бы привык к ним.