Белый круг
Шрифт:
Знакомые, как правило, бывают приятны во всех отношениях. С ними, не связывая себя никакими обременительными обязательствами, можно выпить по рюмке или вспомнить забавную историю, почти выветрившуюся из дырявой памяти. Иногда, если повезет, можно с кем-нибудь из них с благодарностью переспать, сердечно удивляясь тому, почему же это не случилось раньше, вчера или в молодости, - ведь тогда и вся оставшаяся жизнь могла бы пойти-поехать по другой дороге.
А ведь есть еще и знакомые знакомых - вовсе неоценимые люди, готовые переводить на тебя свое время и даже придти к тебе на помощь только по той причине, что
– Да что вы говорите! Значит, он жив-здоров? Вот здорово! А жена его еще при нем, ну эта, как же ее звали, дай Бог памяти!..
Знакомые в Нью-Йорке были и у Стефа, и у Мирослава Г.
– как же без знакомых! Едва переступив порог гостиницы, Стеф задумчиво взглянул на телефон - кому бы позвонить, с кого начать. А Мирослав Коробкович-Матусинский, отпущенный-таки на свободу неприятной негритянкой, прямиком отправился в антикварный салон "Ласточка", на Брайтон, к знакомым.
Салон "Ласточка" оказался втиснутым между овощной лавкой и обувным магазином с фотоателье, где любой желающий мог мгновенно сняться на паспорт или на память, купить фотоальбом, окантовочную рамку или советский орден времен второй мировой войны. Помимо орденов в стеклянной витрине было разложено немало полезных предметов: обязательные куклы-матрешки, янтарь, валериановые капли российского разлива, горчичники из брянского горчичного семени, популярная брошюра "Все о Фаберже" и какой-то "аппликатор Кузнецова" - тряпка, усеянная пластмассовыми гвоздями и напоминавшая на первый взгляд пыточное приспособление. Внимательно осмотрев содержимое витрины, Мирослав поднял голову и встретился взглядом с продавцом - крепким дядькой в замшевой куртке, без интереса за ним наблюдавшим.
– Мне бы Вову...
– сказал Мирослав, поглаживая ладонью стеклянную крышку витрины.
– Какого Вову?
– нелюбезно осведомился дядька.
– Как какого?
– удивился Мирослав.
– Из Харькова!
– Ну я Вова, - неохотно признал дядька.
– Дальше что?
– А я Слава!
– обрадовался Мирослав Г.
– Помнишь, Сыркин Валера нас на Якиманке познакомил, в Москве, мы тогда серебряную крюшонницу принесли, с позолотой. Сколько времени прошло, а все равно как вчера!
– Славка, - удивился Вова, - это ты! Ясно, что помню! Мы потом еще в стекляшку пошли, обмыли это дело... Ты откуда взялся?
– Потом расскажу...
– сказал Мирослав, давая тем самым понять, что встреча с харьковским Вовой не случайна и не мимолетна.
– Тут посидеть можно где-нибудь? Я приглашаю.
Дверь салона немедля была заперта на замок, и знакомцы отправились по соседству, в шашлычную "Два барашка".
Под сводчатым потолком шашлычной, на стенах, развешаны были оправленные в серебро питейные рога и поджарые музыкальные чонгури. Против входа, над длинным банкетным столом, висела картина, по бокам ее были изображены два вкусных барашка, а между ними помещена четкая надпись: "Человек бывает старым, а барашек молодым". И ниже - подпись: "О.Э. Мандельштам".
– Хозяин - чудак, - объяснил Вова, - но отличный парень. Он раньше стихи писал в Тбилиси, а теперь
После заливного из петушиных гребешков, зеленого лобио и графинчика чачи, пахнувшей скотным двором, Мирослав Г. перешел к делу.
– Слушай, Вова, - спросил Мирослав, - ты про Каца такого ничего не слыхал? Тебе это имя ничего не говорит?
– У нас тут каждый второй - Кац, - сказал Вова.
– А каждый первый если не Коган, то, значит, Иванов. А тебе зачем?
– А про Левина не слыхал, Владимира Ильича?
– не ответил Миро
слав Г.
– Он раньше психов лечил, теперь, наверно, на пенсии сидит.
– У нас тут на пенсии не сидят, - со знанием дела поправил Вова, - на велфере сидят, на социалке... Вон, видишь, в углу седой старик суп ест? Он тоже по этой части работал. Он, может, знает: у них тут клуб есть, вроде общества дурдомовцев - не психов, я имею в виду, а докторов. Пойдем, спросим!
Захватив с собой графинчик, пошли. Любитель супа, оказавшийся не Ивановым, а Коганом, охотно дал справку: есть клуб, есть Левин. И номер телефона в записной книжке отыскал.
– У нас тут просто, - вернувшись к своему столу, сказал Вова.
– Город большой, а, кого надо, обязательно найдем. Мобильник у тебя есть? Звони!
– Нет мобильника, - сказал Мирослав, пожалев запоздало, что не внес в список предварительных расходов мобильный телефон. А ведь Жан-Луи Ронсак подмахнул список без возражений - и билеты, и командировочные, и даже новый пиджак-блейзер.
– На, держи мой, - сказал Вова.
– А на кой он тебе вообще сдался, этот Левин? Крыша, что ли, у тебя поехала? Что-то не видать...
– Ничего не поехала!
– тряхнул головой Мирослав.
– Просто он одного родственника моего лечил и до смерти залечил. А потом смотрят - ничего от этого родственника не осталось: ни чемодана, ни часов, ничего. Все украли. Совок, сам знаешь! Там у тебя голову украдут, а ты даже не заметишь.
– Во гад!
– посочувствовал Вова.
– У психа украл!.. Ну давай еще по одной. За все хорошее!
Звонок в дверь оторвал Владимира Ильича Левина от обеда: макарончики с кетчупом, уцененный яблочный пирог. Поглядев в глазок, Душелом, не снимая цепочки, приотворил дверь и любезным голосом спросил:
– Чем могу служить?
– Я к вам, профессор, - доверительно улыбаясь, сказал Стеф Рунич.
– По взаимоинтересующему нас делу, так сказать...
– Ну что ж...
– с прищуром глядя, сказал профессор и отворил.
– Милости прошу!
Двумя часами раньше Стеф из своего номера в отеле "Интерконтинентал" дозвонился в газету "Новая жизнь" и договорился о встрече. Через сорок минут после звонка он уже шагал по редакционному коридору, разглядывая таблички на дверях. Охотничий азарт вел его и подгонял.
В отделе писем без хлопот разыскали следы поздравителя боевых ветеранов с годовщиной окончания войны, и Стеф нетерпеливой рукой записал адресок. Оставалось лишь сесть в такси и ехать.
– Так, так...
– приятно улыбаясь, молвил Душелом, выслушав рассказ Стефа о визите в редакцию.
– Очень, очень приятно. А что, собственно, привлекло ваше внимание к моей скромной персоне?
– Профессиональные интересы, - подумав, сказал Стеф.
– Мы, выходит дело, коллеги?
– спросил профессор.