Белый Паяц
Шрифт:
– Спасибо, Фрагг мой, – поблагодарил оборотень. – Желаю удачи. Он сегодня в особом расположении духа.
Псы Абарбанеля при виде великого магистра повели себя как обычные дворовые собаки, ждущие ласки и лакомства от хозяина. Они запрыгали в своих клетках, забегали вдоль решеток – и каменные плиты пола завибрировали, как при далеком землетрясении.
– Полно, полно, – мурлыкнул Монтекассино. – Не сегодня.
Бледный длинноволосый вампир отвесил ему изящный поклон.
– Доброго здравия, магистр, – произнес он на певучем альбонийском, – сочувствую тебе. Он уже рядом, совсем
– Что ж, – беспечно отозвался мавайен. – Может, вы все придете на мою могилу и проводите меня в последнюю дорогу.
– В этом можешь не сомневаться, – буквально пропел вампир, – это будет наивысшим моим удовольствием.
– Но пока я жив, я могу что-то сделать для тебя?
– Прикажи принести мне новых книг и побольше пергамента и чернил. Твои дубоголовые солдатики так скупятся на чернила, как будто я пишу их собственной кровью.
И он выразительно облизнулся алым, длинным, острым языком.
Миновав его камеру, Фрагг остановился перед мощными железными дверями, которые охраняли шестеро магнусов. Их лиц не было видно под опущенными забралами, а серебряные клинки никогда не успокаивались в ножнах. Эти рыцари постоянно ждали нападения.
«Любопытно, – подумал великий магистр, – они так серьезно относятся к инструкции, как будто действительно смогут что-то сделать, если он нечаянно обретет свободу. Подозревают ли они, что их сметет, как сухой листок в бурю, и он даже не заметит их рунных мечей, как не услышит торопливых заклинаний?»
И негромко приказал:
– Откройте!
В полумраке подземелья, да еще в фигурных прорезях забрала, трудно угадать выражение глаз.
Возможно, ему просто показалось, что в них отразился животный ужас.
Ласковое солнечное утро второго дня праздника явно не было милостиво к несчастной голове гармоста Бобадильи Хорна. В то время когда его встревоженный брат будил Фрагга Монтекассино, Бобадилья лежал пластом на застеленной койке и тихо проклинал «Веселый стаканчик», забористый эль, друга Бардонеро и громкий голос Картахаля, отзывавшийся дикой болью в ушах, висках и затылке.
Особенно обидно, что добрый пастырь Созидателей, выхлебавший чуть ли не вдвое больше, чувствовал себя преотлично и раздражал цветущим видом, энергичной походкой и веселым настроением.
– Что с тобой? – тревожно наклонился он к самому лицу сержанта. – Опять заболел?
– Опять похмелье, – простонал Бобадилья, хватаясь руками за разламывающуюся голову. – Да что ж он так рявкает?
– Он не рявкает, а знакомит новобранцев с мировоззрением рыцаря когорты Созидателей. Весьма своевременное и нужное дело. А что до твоего состояния – то сие есть коварная и опасная болезнь. Ибо хорошая порция доброго эля еще никогда и никому не принесла вреда, и, значит, корень зла кроется не во вчерашнем питии, а совершенно в другой причине, – ласково отвечал Бардонеро.
– Наверное, мне лучше знать, что со мной происходит.
– Не скажи. Откуда тебе знать в таком состоянии? Послушай-ка лучше, что я тебе скажу. Похмелья не бывает – это все выдумки. Вон посмотри на давешних новобранцев: пили поболее твоего, к тому
– Что они делают? – спросил Бобадилья.
– Как что? Слушают отеческое напутствие командира. По-моему, им нравится.
Гармост Хорн вспомнил, что именно считает необходимым сказать командир Лу Кастель тем, кто собирается служить под его началом, и подумал, что такая речь может понравиться только необычным людям.
– Мы – золотое отребье, – говорил Картахаль. – Нас всегда будут ставить там, где не выдержит ополчение, но где не станут губить господ рыцарей. Вы скажете – мы тоже рыцари. Чушь! Мы – золотое отребье, увенчанное лаврами, отмеченное наградами и щедро оплаченное. Но запомните, что лишь немногие из вас доживут до того дня, когда генерал Де Геррен со слезами на глазах скажет вам: «Спасибо, дети мои», а его величество пришпилит к вашему камзолу маленькую круглую побрякушку. Вы думаете, этот кругляшок стоит целой жизни? Или он заменит вам павших друзей в ночном разговоре, доброй драке и разгульном кабацком веселье? Вы думаете, он защитит вашу спину в бою или закроет от стрелы? Или вы полагаете, что благодарность генерала умерит боль ваших ран и утишит горечь потерь? Кто из вас настолько глуп, что рассчитывает купить лишние годы жизни, утраченное счастье и погибшую любовь за те нобли, которые выплатят в казначействе оставшимся в живых?
Запомните раз и навсегда: вы – золотое отребье! Но золото на поле боя стоит меньше, чем грязь, в которой мы будем топтаться по колено, а если прикажут, то и по горло. И потому я буду относиться к вам просто – как к отребью. Никто здесь не станет сожалеть о вас, если вы не вернетесь из боя, потому что вы никогда не возвращаетесь – это закон войны. Моего сердца не хватит, чтобы горевать обо всех, и потому сразу привыкайте, что я бессердечен.
Иные ссылаются на меня: дескать, я до сих пор жив. Не совершайте этой ошибки. То, что я жив, – случайность, и ее однажды исправят. Причем с необычайной легкостью.
И в тот момент, когда вы станете проклинать день и час, когда сделали этот выбор и остались в казармах на улице Мертвых Генералов, не убежали сломя голову, спасая жизнь и душу; когда вы узнаете, что такое истинное страдание и настоящая боль, – не говорите тогда, что я не предупреждал вас.
Вы щит, которым закроют тех, кем дорожат. Вы меч, который сломают, пробивая чужие доспехи. Вы – мясо, которое скормят красноглазому Ингельгейму, и души, которые скомкают и выбросят во тьму без сожаления и печали. Вы – дрова, которые сожгут, чтобы пламя костра взвилось до небес.
Запомните: вы – золотое отребье.
Воспаленное солнце, похожее на огромный больной багровый глаз, устало клонилось к закату.
Целый день минул в напряженном и бессмысленном ожидании. Защитники Мараньи ждали, когда несметное войско захватчиков решится на приступ, а они, казалось, не собирались атаковать неприступные серые стены и только окружили крепость плотным кольцом, разбив лагерь на безопасном расстоянии, вне досягаемости снарядов катапульт и баллист.