Белый пиар
Шрифт:
Служительница морга вышла и позвала всех внутрь. Женя в церемониальный зал – прощаться с Бритвиным – не пошла. Мерзла одна на февральском рассветном ветру.
Довольно скоро пятеро охранников плюс лысый дизайнер (Тряпкин? Или Трубкин?) вынесли гроб. Второй дизайнер тащил крышку. Запихнули гроб внутрь автобуса.
Отпевания в церкви не предполагалось. Автобус следовал прямо на кладбище.
Женя прибыла на похороны на своей «Оке». Не хотела находиться в автобусе – в непосредственной близости от бритвинской смерти. Не желала присутствовать на
Женя не любила алкоголь. Она не хотела никогда больше ни на минуту терять над собой контроль.
Той осенней ночи десятилетней давности хватило ей с лихвой.
Женя подошла к водителю катафалка – мужчине со смертельно-бледным, словно бы набальзамированным лицом. «На какое кладбище вы едете?» – спросила она его. «На Богородское», – отвечал шофер.
– А где это?
– А тебе зачем?
– Я поеду за вами следом, на машине.
– Ну и ехай.
– Вы тогда на желтый не проскакивайте, ладно?
Шофер окинул скептическим взглядом тонкую фигурку Жени и буркнул что-то нечленораздельное.
Сотрудники «Глобуса» и родственники Бритвина принялись грузиться в автобус.
Женя поспешила к своей «Оке».
Кладбище находилось в страшном отдалении от города. Женя порадовалась, что с утра залила в «Белку» полный бак. Они миновали ближние пригороды Москвы, проехали с десяток светофоров, а похоронный автобус все шелестел по Горьковскому шоссе. Водитель катафалка оказался асом. Он ловко маневрировал в потоке машин, а на свободных участках несся так, словно ему не терпелось избавиться от мертвого тела. Женя едва поспевала за автобусом.
Наконец свернули с шоссе направо, на второстепенную дорогу. За окном потянулись бесприютные, одинокие, голые рощи. Ни машин, ни домов, ни людей…
Кладбище выглядело пустынным – словно только начали застройку в спальном городском микрорайоне. Сколько хватало глаз, тянулось пустое заснеженное поле. Автобус остановился на одной из ближних аллей. Подле него затормозила Женя.
«Молодец, «Белочка», не подвела!..»
Гонка за катафалком помогла Жене отвлечься, рассеяться, держать себя в руках.
На околице кладбищенского пустыря все уже приготовили, чтобы навеки упокоить Диму: яма, куча бурой земли, козлы, чтобы поставить гроб…
Народ принялся нехотя вылезать из теплого автобуса на ветер, что дует на русских кладбищах особо люто.
В этот момент с главной аллеи по направлению к автобусу свернул черный «Лексус». Остановился подле катафалка и Жениной «Белки». Из «Лексуса» вылез Олег Петрович Дубов собственной персоной.
Охранники «Глобуса» вытащили из автобуса гроб, установили его на козлы. Могильщики целомудренно отошли. Старшой над гробовщиками, безошибочно определив в Дубове главного, буркнул ему: «Прощайтесь».
Родственники и коллеги кольцом окружили гроб. Женя издалека видела изжелта-бледное, бородатое, безжизненное лицо Бритвина в гробу. Мелкие снежинки, ложившиеся
Первым слово взял Дубов.
– Господа, – тихо сказал он, – сегодня мы провожаем в последний путь нашего коллегу, нашего друга…
Женя старалась не слушать его, только смотрела, как крошечные снежинки падали на безупречный пробор Дубова, одетого в строго-черный костюм. Снежинки на его непокрытой голове походили на перхоть из рекламы.
Женю подташнивало. «Неужели, – думала она, – это он, Дубов, отдал приказ об убийстве Бритвина? А теперь вот – хладнокровно распинается над его могилой? Неужели такое возможно?»
Подобное лицемерие было поразительным для нее. Несмотря на все то, что с ней случилось в К., несмотря на то, что она уже давно жила в жестокой и циничной столице, Марченко до сих пор верила в людей и не могла привыкнуть к кривде и фальши…
Женя не слушала, как распинался Дубов («Тут что ни скажи, все будет фальшиво»). Смотрела на сослуживцев, на желтый нос Бритвина… Вдруг она увидела черную девичью фигурку, стремительно приближающуюся к ним со стороны главной кладбищенской аллеи: девушка с застывшим болезненным лицом, во всем черном, в больших черных ботинках, в натянутой на глаза черной шерстяной шапочке…
Она подошла к группке прощающихся и встала за спиной мамы Бритвина. Та оглянулась на нее, посторонилась, а потом – почти силой вытолкнула ее поближе к гробу.
«Наверное, это дочь Димы…» – решила Женя. Она украдкой осмотрела ее. Хотя девушке вряд ли могло быть больше восемнадцати, выглядела она старше Жени. Бледное изможденное лицо. Большие неподвижные глаза с расширенными зрачками. «Похоже, Дима в ту ночь не врал, – подумала Женя, ощущая одновременно и отвращение, и сочувствие. – Она и вправду наркоманка».
Олег Петрович Дубов заканчивал свою речь:
– …Пусть земля тебе будет пухом, дорогой наш товарищ! Спи спокойно, Дима, наш любимый, умный, талантливый и преданный сотрудник!
Женя еще раз поразилась циничности Дубова. Тот говорил с глубоким, искренним страданием (и с такой верой в свои слова!). Сотрудники «Глобуса» и родственники стояли вокруг гроба: несчастные и суровые. Мама Бритвина опустила голову и принялась беззвучно плакать.
На кладбище было тихо, словно на краю вселенной. Вдруг откуда-то издалека, из другой жизни, послышался бодрящий и убаюкивающий шум поезда.
Тут шаг вперед, к гробу, сделала дочь Бритвина. По ее решительному виду все поняли, что она хочет говорить. Родственники и сослуживцы замерли, и вокруг гроба стало (после прошедшего поезда) еще тише – хотя казалось, что тише некуда.
– Я хочу сказать… – сказала девушка безжизненным, механическим голосом. Споткнулась, сбилась, повторила: – Я хочу о нем сказать… – И опять тишина. Казалось, что ее переполняют чувства, и она мучительно пытается подобрать подходящие слова – но слова, как нарочно, все никак не отыскивались в ее бедной, измученной головушке. Она опять повторила: