Бен-Гур

Уоллес Льюис

– Человек с шестьюстами талантами действительно богат и может делать что захочет; но ум, сумевший накопить это богатство, и сердце, оставшееся при этом непорочным, – сокровища гораздо более ценные и редкие, чем даже эта несметная сумма денег. О, не бойся, Симонид, и ты, прелестная Эсфирь. Шейх Ильдерим да будет свидетелем, что с момента, как вы объявили себя моими рабами, я объявляю вас свободными, и эти слова мои я готов засвидетельствовать письменно. Довольно ли этого и не могу ли я сделать нечто большее?

– Сын Гура, – сказал Симонид, – ты делаешь нам рабство

легким, но я ошибся, сказав, что ты можешь все. Нет, ты не можешь освободить нас по закону, потому что я раб навсегда. Твой отец подвел меня однажды к двери и в ухе моем до сих пор остался след от шила.

– Неужели же мой отец сделал это?

– О, не осуждай его, – поспешно прервал его Симонид. – Он принял меня в вечные рабы, потому что я умолял его об этом. И никогда мне не пришлось раскаиваться, что я заплатил эту цену за Рахиль, мать моей дочери. Рахиль не соглашалась на иных условиях стать моей женой.

– Разве она тоже была вечной рабой?

– Да.

Бен-Гур шагал по комнате, мучаясь сознанием, что бессилен исполнить желаемое.

– Я был богат, – сказал он, вдруг остановившись. – Я был богат дарами щедрого Аррия. Теперь к этому присоединяется еще большее состояние и ум, сумевший создать его. Неужели в этом не проявляется воля Бога? О, будь моим советником, Симонид! Помоги мне видеть правый путь и следовать по нему. Помоги мне быть достойным имени Гуров и быть на деле для тебя тем, кем ты являешься для меня по букве закона. Да, я всегда буду твоим слугой.

Лицо Симонида просияло.

– О, сын моего покойного господина! Я не только буду помогать, но я буду служить тебе всеми силами ума и сердца. Телесной силы у меня нет. Тело мое искалечено ради твоего дела, но умом и сердцем я готов служить тебе. Клянусь престолом Господа Бога и дарами на Его алтаре. Только сделай меня формально тем, чем я самовольно был до сих пор.

– О, конечно, – поспешно согласился Бен-Гур.

– Все заботы о твоем имуществе будут лежать на мне как на твоем управителе.

– Считай себя отныне моим управителем! Нужно ли, чтобы я письменно подтвердил это?

– Нет, достаточно одного твоего слова. Так было с твоим отцом, и мне не нужно большего от сына. А теперь для полного соглашения...

– Я со своей стороны на все согласен, – сказал Бен-Гур.

– А ты, дочь Рахили, говори! – сказал Симонид, снимая ее руку со своего плеча.

Эсфирь отошла от отца и стояла с минуту в нерешительности, то краснея, то бледнея. Затем, направившись к Бен-Гуру, сказала ему с той женственностью, которая так полна прелести:

– Я не лучше матери, а так как ее уже нет, то, молю тебя, господин, дозволь мне служить моему отцу.

Бен-Гур взял ее руку и, отведя Эсфирь обратно к креслу, сказал:

– Ты доброе дитя. Делай так, как желаешь.

Симонид снова положил ее руку к себе на плечо, и на время в комнате водворилось молчание.

8. Жребий брошен

Симонид приподнял голову и, окинув всех взором господина, спокойно сказал:

– Ночь близится, а нам еще предстоит поговорить. Вели

же, Эсфирь, принести нам подкрепиться.

Она позвонила. В ответ появилась прислуга с хлебом и вином и обнесла ими всех присутствующих.

– С моей стороны, добрый господин, – продолжал Симонид, когда все закусили, – высказано еще не все. Отныне наши жизни должны течь вместе, подобно встретившимся и слившимся потокам. Я полагаю, что они будут течь лучше, если в небе над ними не будет ни малейшего облачка. Прошлый раз ты оставил мой дом, предполагая, что я отрицаю твои права, признанные мной теперь без малейшего сомнения, но в действительности я и тогда признал тебя. Свидетельница этого – Эсфирь, а Маллух может подтвердить, покидал ли я тебя с тех пор.

– Маллух! – воскликнул Бен-Гур.

– Человек, прикованный к креслу, как я, если хочет двигать миром, от которого он так жестоко удален, должен иметь много длинных рук. Одной из таких, и при том лучшей, является Маллух. Иногда, – он с благодарностью взглянул на шейха, – я пользуюсь и другими добрыми сердцами, подобно великодушному Ильдериму, доброму и храброму. Пусть он скажет себе, отвергал ли я или забывал ли я тебя когда-нибудь.

Бен-Гур взглянул на араба.

– Итак, это он, добрый Ильдерим, сказал вам обо мне?

Глаза Ильдерима заблистали, и он в знак подтверждения кивнул головой.

– Как, не испытав, можем мы узнать человека? – сказал Симонид. – Я узнал тебя, господин мой, и тотчас же признал в тебе сходство с твоим отцом, но что ты за человек, я не мог знать. Есть люди, для которых богатство служит проклятием. Принадлежишь ли ты к их числу? Чтобы узнать это, я послал Маллуха, и он был в данном случае моими глазами и ушами. Не осуждай его за это. Все, что он сообщил, было в твою пользу.

– Я и не думаю осуждать его, – заметил Бен-Гур. – В твоей доброте заключалась и мудрость.

– Твои слова радуют меня, – сказал купец, – очень радуют. Таким образом рассеялись все мои опасения относительно могущих встретиться недоразумений, и наши воды могут свободно течь одной рекой по направлению, которое укажет им Господь Бог.

После перерыва он продолжал:

– Мне хочется теперь поговорить по душам. Ткач сидит и ткет; челнок движется, размер ткани все увеличивается, рисунок обозначается ярче, а ремесленник тем временем дремлет и дремлет. Так возрастало в моих руках богатство, и я часто сам удивлялся успеху. Казалось, кто-то помимо меня покровительствовал всем моим предприятиям и охранял их. Самумы [49] , губившие караваны в пустыне, как бы обходили мои. Бури, разбивавшие корабли, только быстрее пригоняли мои к пристани. Удивительнее же всего было то, что я, зависящий от других, прикованный к одному месту, как неживое существо, никогда не терпел ни малейшей потери ни от одного из помощников. Стихии как бы склонялись служить мне, и все слуги были донельзя верны.

49

Сухой знойный ветер