Бен-Гур
Шрифт:
Парнишка поднялся на террасу, прошел под натянутым над ней тентом к дверному проему на северной стороне и шагнул в комнату, которая, когда за ним закрылся полог, снова погрузилась в темноту. Он, однако, уверенно направился к дивану и бросился лицом вниз, положив лоб на скрещенные руки.
Ближе к ночи к дверям подошла женщина и окликнула его. Иуда отозвался, и она вошла.
— Ужин закончился, и уже ночь. Мой сын не голоден? — спросила она.
— Нет.
— Ты болен?
— Я хочу спать.
— Мать спрашивала о тебе.
— Где она?
— В летнем доме на крыше.
Он встрепенулся и сел.
— Ладно.
— Чего ты хочешь?
— На твое усмотрение, Амра. Я не болен, но мне все безразлично. Жизнь не кажется такой приятной, какой была с утра. Вот такая новая хворь, моя Амра, а ты так хорошо меня знаешь, что сумеешь придумать что-нибудь, что послужит не только едой, но и лекарством.
Вопросы Амры и голос, которым они были заданы, — тихий, сочувствующий и встревоженный — свидетельствовали о близких отношениях Она положила руку на лоб мальчика и, удовлетворенная, вышла, сказав:
— Посмотрю что-нибудь.
Вскоре она вернулась, неся на деревянном подносе кувшин молока, несколько тонких лепешек белого хлеба, паштет из толченой пшеницы, жареную птицу, мед и соль. На одном конце подноса стоял кубок с вином, на другом — зажженный бронзовый светильник.
Теперь мы можем разглядеть женщину. Подвинув к дивану табурет, она поставила на него поднос и опустилась на колени, готовая прислуживать. Пятидесятилетнее лицо, темнокожее и темноглазое, в эту минугу смягчалось выражением почти материнской нежности. Белый тюрбан оставлял открытыми мочки ушей и навсегда запечатленный в них знак ее положения: дыры пробитые толстым шилом. Она была рабыней египетского происхождения, для которой даже священный пятидесятый год не принесет свободу, которую, впрочем, она бы и не приняла, потому что мальчик стал частью ее жизни. Она нянчила его младенцем, баловала ребенком и не могла прервать службу. Для ее любви он никогда не станет взрослым.
За едой он прервал молчание только однажды.
— Ты помнишь, моя Амра, Мессалу, который гащивал здесь по нескольку дней.
— Помню.
— Он уезжал в Рим несколько лет назад, а теперь вернулся. Я был у него сегодня.
Судорога отвращения пробежала по лицу парнишки.
— Я знала: что-то случилось, — сказала она, глубоко заинтересованная. — Мессала мне никогда не нравился. Расскажи все.
Но он впал в задумчивость и на повторный вопрос ответил только:
— Он очень изменился, и мне больше нет до него дела.
Когда Амра унесла поднос, он тоже вышел и поднялся с террасы на крышу.
Читатель, наверное, имеет некоторое представление о том, как используются крыши на Востоке. В вопросе обычаев климат — универсальный законодатель. Сирийский летний день загоняет искателей комфорта под террасы, ночь же зовет их оттуда, и тени, сгущающиеся на склонах гор, кажутся покрывалами певцов Цирцеи; но горы далеко, а крыша близко, открытая ветеркам и приподнятая к звездам, по крайней мере настолько, чтобы их сияние казалось ярче. Крыша становится местом отдыха: площадкой для игр, спальней, будуаром, местом сбора семьи, местом музыки, танцев, разговоров, ленивой дремы и молитв.
Те же мотивы, которые заставляют обитателей более холодного климата любой ценой украшать внутренние помещения, побуждают людей Востока роскошно обставлять свои крыши. Парапет Моисея стал триумфом гончаров, позже над ним поднялись башни, простые или фантастические,
Парнишка, за которым мы следуем, медленно пересек крышу и подошел к башенке на ее северо-западном углу. Будь он здесь впервые, его взгляд обвел бы сооружение и, насколько позволяла темнота, различил темную массу, низкую, решетчатую, поддерживаемую колоннами и завершающуюся куполом. Он вошел. Внутри не было никакого освещения за исключением звездного света, проникающего через четыре дверных проема, в одном из которых, облокотившись на диванные подушки, лежала женщина, едва видимая, несмотря даже на белые одежды. При звуке шагов ее опахало остановилось, мерцая там, где лучи звезд падали на украшавшие его рукоятку драгоценные камни. Женщина села и окликнула:
— Иуда, сын мой!
— Это я, матушка, — ответил он, ускоряя шаг.
Подойдя, он опустился на колени, мать обняла Иуду и, целуя, прижала к груди.
ГЛАВА IV
Странные вопросы Бен-Гура
Мать снова откинулась на подушки, а сын лег на диван, положив голову ей на колени.
— Амра говорит, с тобой что-то случилось, — сказала она, гладя его щеку. — Когда мой Иуда был ребенком, я позволяла ему огорчаться из-за пустяков, но теперь он мужчина. Он помнит, — голос ее был очень нежен, — что однажды должен стать моим героем.
Она говорила на языке, почти забытом в этой стране, но хранимом немногими — все они были столь же знатны, сколь и богаты — в чистоте, чтобы тем вернее отличаться от язычников — на том языке, которым влюбленные Ревекка и Рахиль пели Вениамину.
Он взял ласкавшую руку и сказал:
— Сегодня, матушка, мне пришлось задуматься о многих вещах, которые прежде не приходили в голову. Но скажи сначала, кем я должен быть?
— Разве я только что не сказала? Ты должен стать моим героем.
Он не видел лица, но знал, что она играет, и стал еще серьезнее.
— Ты очень добра, мама, никто не будет любить меня, как ты.
Он покрыл руку поцелуями.
— Думаю, я понимаю, почему ты не хочешь отвечать. До сих пор моя жизнь принадлежала тебе. Как нежен, как сладок был твой контроль! Я хотел бы, чтобы он продолжался вечно. Но это невозможно. Господня воля требует, чтобы однажды я стал хозяином своей жизни, — это будет день нашего разделения — ужасный день для тебя. Будем же смелы и серьезны. Я буду твоим героем, но укажи мне путь. Ты знаешь закон: каждый сын Израиля должен выбрать себе занятие. Я не исключение, и теперь спрашиваю, должен ли я пасти стада, пахать землю, работать на мельнице, быть чиновником или законником? Кем я должен стать? Милая, добрая мама, помоги мне найти ответ.
— Гамалиель читал сегодня, — промолвила она в задумчивости.
— Может быть. Я не был там.
— Значит, ты бродил с Симоном, который, как говорят, унаследовал гений своей семьи.
— Нет, я не видел его. Я был на площади Рынка, а не в Храме. Я ходил в гости к молодому Мессале.
Легкое изменение голоса привлекло внимание матери. Предчувствие заставило ее сердце биться быстрее, а опахало снова замерло.
— Этот Мессала! — сказала она. — Что он сказал такого, что так встревожило тебя?