Берег Стикса
Шрифт:
Крутитесь теперь.
А я посмотрю на вас, омерзительных, и хорошенько это зрелище запомню. Не смей, тварь, жадничать! Не смей посягать на чужое! Любуйся, любуйся, как это выглядит!
Ира вошла в комнату, взглянула на Романовы ноги на кипе журналов «Лиза» — и ничего не сказала. Побоялась. Но — подумала, подумала, издали заметно!
А так вам и надо.
Роман ждал и блаженно улыбался.
Мне бывает гадко от самого себя. Я ещё не совсем дохлый. Может быть, я всё-таки не совсем упырь? Ведь возлюбленный моей Матушки Аннушки,
Нет, я крут.
В дверь позвонили. Прибыли верные адепты.
Осадили обругавшуюся Иру, благоговейно внесли в комнату живого связанного козлёнка — где только достали? — преклонили колена рядом с Романовыми ногами. Серёжа, мечтатель упыриного толка, стащил рукав с запястья, предложив уже собственную кровь. Роман сделал томный вид, хватать клыками не стал, подождал, когда владелец руки сам полоснёт ножом — и пить не торопился, так, с небрежной грацией и ленью. Сканируя бешеную зависть в глазах упырей и благоговение — в человеческих глазах. Вот так. Пусть не забывают, кто здесь хозяин.
— С вами что-то случилось, мессир? — посмел спросить Серёжа дрожащим от восхищения голосом.
Нет, с обаянием у нас всё в порядке. Мы — Наитемнейший!
— Я сражался с демоном, — сказал Роман небрежно. — Из тех, у кого когти на сгибах крыльев, знаешь? Демон мёртв, но мне тоже досталось. Инобытие — не курортное место, мальчик, а власть и подавно не для слабаков.
— А ни у кого из наших не получается толком питаться пищей Вечных, — сообщил Серёжа печально. — Только у Свища более-менее. А меня вообще… того… тошнит. У меня совсем нет способностей?
Роман отпустил его руку и усмехнулся.
— Ну почему… дело времени и веры… Не торопись, мальчик, не дёргайся. Всё исполнится. Вот Ирочка тоже поначалу очень и очень волновалась. А потом всё получилось — верно, Ира, прелесть моя?
Ира улыбнулась жуткой улыбкой и кивнула. На Ире Роман показывал неофитам, как у упырей затягиваются раны от крови. Имя ей было — Неуязвимая Демоница. Сначала Роман резал руки и шею себе, потом бросил — во-первых, больно, а во-вторых, нужно этих дармоедов использовать по полной программе, чтобы не воображали о себе, а то только кровь даром лакают.
А безделье упырей деморализует.
— Козла резать? — спросил Жора, пытаясь говорить любезно и с уважением. Последнее выходило у этого юного уголовника особенно плохо.
— Тебе, Жорочка, лишь бы резать, — откликнулся Роман насмешливо, чувствуя, как свита напряглась в предчувствии поживы. — Успеешь. Я хочу передохнуть и выпить ещё человеческой крови. А потом — прикажу.
Жора ухмыльнулся. Он Романа побаивался и кормить его обычно не рвался, но никогда не отказывался, потому что демонстрировать слабость — не круто. И ещё, вероятно, потому что надеялся перейти и
Все приверженцы Романа и его культа мечтали жить вечно. Причём — любой ценой. И смотрели они на своего драгоценного лидера точно с таким же выражением, как и упыри. Тоже надеялись на свой кусок.
Именно поэтому Роман ни разу и пальцем не шевельнул, чтобы в действительности кого-нибудь перетащить. Только обещал.
Чем меньше на свете упырей, тем лучше. И ещё — чем меньше свита, тем легче её прокормить и сохранить несколько милых тайн.
Вроде той, что Вечность ходячим трупакам не светит.
Милка стояла в подъезде и ждала. Подъезд был чужой, шёл третий час ночи.
У Милки в руке был большой хлебный нож, самый острый из всех. Она прижимала нож к груди, в складки платка, чтобы его не было видно, но его и так не было видно: в подъезде вывинтили лампочку. В последнее время Милка отлично видела в темноте. Внизу, у начала лестницы, рядом с входом в подвал, стояла полная темнота, а Милка замечательно всё различала. Способность видеть в темноте тоже была подарком Принца.
С тех пор, как Милка выпила крови Принца первый раз, прошло, наверное, недели две. Милка сбилась со счёта. Она бросила ходить на работу. Она перестала есть. Совсем. И не чувствовала голода, что, вероятно, тоже было подарком Принца.
Зато всё сильнее и сильнее хотелось убить. Чем здоровее и спокойнее Милка становилась, тем сильнее хотелось. Теперь Милке снились сплошные убийства. Она смотрела, как её враги умирают, и ей хотелось облизать губы.
Её враги были люди. Все. Только Принц её любит. Все остальные — пусть сдохнут.
И опять хочется облизать губы. Сейчас в подъезд кто-нибудь войдёт, и Милка его убьёт. Перережет горло ножом. Если это будет не здоровый мужик. Со здоровым мужиком Милке не справиться, хоть она и стала сильная теперь.
Ждать пришлось ужасно долго, но Милке казалось, что она может прождать до самого утра. Было ужасно тихо, темно и спокойно. Милка ждала и предвкушала, как сюда кто-нибудь войдёт. Всё равно кто. Только бы не здоровый мужик. Одного такого мужика уже пришлось пропустить часа два назад.
Было обидно.
Входная дверь хлопнула. В подъезд вошла какая-то тётка. Милка смотрела, как она ощупью нашаривает перила. Тёткин взгляд бесцельно блуждал по стенам — она не видела Милку. Это было очень приятно.
Тётка начала подниматься по лестнице, съёжившись, озираясь. Боится. Это было просто восхитительно. У тётки была голая длинная шея, как по заказу. Милка улыбнулась.
Милка тихо-тихо протянула руку с ножом, дёрнула лезвием по тёткиной шее, торчащей из воротника куртки и шарахнулась назад. Милка боялась, что тётка закричит, но она не закричала, а захрипела и забулькала, стала хвататься за шею руками и сползла вниз, скорчившись на ступеньках.