Берегиня
Шрифт:
Прошло несколько лет. Жизнь шла своим чередом. Иван вырос, женился и отделился. Своим домом и хозяйством жил. Жена уже в тягости вторым ходила. В кузне помогал, Глебу мало уступал. Но трудились вместе.
Остальные сыновья пока с родителями. Средний жениться не спешил. Павел гнул луки. Стрелок и охотник. С воинами из села уходил на добычу, по деревням язычников. А как любил резьбу, как чувствовал дерево. Вот стоит пенек. В руках у Павла он превращался в невиданного зверя, или птицу. Дом был – весь в красивой резьбе, как игрушка.
А Маша помогала маме. Нянчилась с маленьким Санькой, так и ходила к бабке Марфе. Даже зимой.
Как-то Сенька сказал:
– Интересно, мама, вот идет Маша по улице, как все. А в лес к бабке Марфе заходит, даже следов на снегу нет, как порхает.
– Молчи Сеня, не говори. А то люди нагородят такого, что и не вывезем потом.
– Молчу мам. Молчу. Все понимаю.
Маше отвели свой угол в доме, закрытую комнатушку. Травы она там разные сушила. Пашка понаделал ей маленьких бочонков деревянных, с ладошку. С плотными крышками. Доски прибил на стены – как полочки. Мешочки разные она сделала сама, вышивая травы на них. Сушила, раскладывала, толокла.
Глава 4
Зимними долгими вечерами, перед сном, вся семья собиралась за столом. Маша готовила отвар на ночь. И все привыкли пить его медленно, разговаривая о произошедшем за день, обсуждая немудреные деревенские новости. Отвар пах медом и малиной. Зато никто не болел. И спали хорошо.
Одно только – к Ивану Маша почти не ходила. Жена его заявила:
– Ведьмина она. Боюсь ее.
Но Иван прицыкнул на нее – и та молчала. Но Машу не привечала. Та и не стала ходить. Травы от Маши она принимать отказывалась. Нет так нет. Живи сама.
Из девочки она превратилась в нескладную девушку-подростка. Остальные уже с парнями кокетничают. А Маша все как ребенок: маленькая, худенькая, с тонкой косичкой.
Отца она обходила стороной. Знала, что у них с Дуськой дом разваливается. В походы отец ходит, но добычу малую приносит. Больше в обозе. Пользы от него мало. руки дрожат. Меткости нет. Силы тоже немного.
И винит отец, что это Маша его сглазила. Хотя сам крепкий мед ставит, пьет. Ягодные настойки ставит. Но те даже добродить не успевают – уходят.
Вот одним вечером встретились на улице Маша и Прохор.
– А ну, дочка, постой.
Маша отошла подальше:
– Что надо.
И посмотрела на Прохора глазами. Тому показалось, что первая жена перед ним. И такая обида навалилась:
– Катька, ушла, бросила меня одного.
Одним прыжком схватил он Машу, и потащил, разрывая сарафан на ней.
– Катька, ты мне за все заплатишь.
Маша громко закричала. Выскочили мужики, бабы. Скрутили Прохора, а он рвался к Маше, называя ее именем первой жены. Крича и обвиняя во всем: что ушла, оставила.
Прибежала Дуська, попыталась отбить мужа, но бабы быстро ее утихомирили.
– А ну, тихо все.
Мгновенно наступила тишина, подошла, стуча клюкой, бабка Марфа. Посмотрела Прохору в глаза. Тот обмяк и затих. Потом подошла к Дуське.
– Что Дуся, не говорила тебе твоя бабка – нельзя много отвара давать мужчине, чтобы привязать: силу и разум он теряет понемногу. А ты? Постоянно его опаивала. Крепок Прохор еще. Долго держался. На сердце у тебя тьма и злоба, и кровь. Не ты ли Катерину извела? Говори!
И Дуська заговорила:
– Я только отвар готовила, а Прохор сам жене, Катьке, подливал. Вот и не смогла она родить. Померла.
– Убила ты и жену его, и ребенка нерожденного. Две души загубила. Зря тебя бабка твоя учить начала. Не рассмотрела вовремя черную душу. А когда рассмотрела – поздно было.
Вдруг обернулась бабка Марфа вокруг себя и перед всеми предстала женщина, статная, с нереальными зелеными глазами.
– Берегиня,– прошел шелест по толпе. И все опять затихли.
– Мое решение таково: Прохор уже не жилец, будет Катьку искать. На людей кидаться. И порешить кого-то может. Нет в нем больше разума, – посмотрела она на него, сжала кулак. И упал Прохор бездыханный. Остановилось сердце.
– Теперь тебе Дуся,– женщину окутало темное облако. – Забудешь ты все травы и знания. И глодать тебя твое зло как болезнь изнутри будет. Грызть, спать не давать. Избавишься от злобы – выздоровеешь. Нет – съест тебя.
– Теперь ребенок Прохора и Дарьи. Мальчик хороший, светлый.
Повернулась она к стоящим людям. Каждому показалось, что просветили его насквозь. Все мысли посмотрели, душу.
К одной семейной паре, лет шесть как женаты, но без детей.
– Вы себе его возьмете. Он будет вам хорошим сыном, а вы его родителями. Пусть не по крови, но по духу.
Поклонились в пояс семейная пара – Григорий и Анна:
– Благодарствуем, матушка Берегиня.
– Все, пора мне,– развернулась женщина и пошла. А как глянули ей вслед, в конце улицы медленно шла согбенная старуха в черном, опираясь на клюку. Вдруг где-то ярко вспыхнул свет в стороне. все туда посмотрели, а как повернулись – никого не была. Улица была пуста.
Только жители, посередине дороги мертвый прохор. И вся черная от боли и злобы Дуська. Отпустили ее, и она, безумно бормоча:
– Не я, не я,– побрела к дому.
Григорий с Анной пошли следом. Мальчишка уже ждал их. И спокойно ушел. Дуська никак не среагировала. Сына она больше не узнавала, не ждала, не вспоминала о нем. И месяца не прожила – умерла. Сгнила вся изнутри. Как шептались жители – злоба съела.
А вскоре Анна понесла и через год родила девочку.
– Это, видимо, подарок от Берегини. За то, что мальчика приняли как сына, – говорили все. И на одну счастливую семью стало больше.