Берегите солнце
Шрифт:
— Зачем ты ее взял?
— Попробуйте не взять! Вы ее больше знаете. Спрашивала про вас: живы ли, не ранены ли?.. Она молодец, в седле сидит крепко…
— Где она сейчас?
— К Никифору пошла. — Мартынов отвернул лицо, чтобы скрыть улыбку. Наверно, побоялась сразу показаться вам на глаза. Мы можем быть свободными пока?
— Да, я позову, если понадобишься…
Мартынов, тяжело переставляя ноги, подступил к Чертыханову и помахал разведчикам, подзывая их к себе.
Санитары укладывали на повозки раненых. Нина меняла повязку на плече красноармейца, когда
— Зачем ты приехала? — спросил я тихо.
— Здесь мое подразделение, — ответила она. — Ты здесь. Я не хочу, чтобы меня считали дезертиром…
Я отошел, бесполезно было что-либо говорить ей в этот момент: не согласится, не примет моих доводов, не отступится от своего решения. Было горько, страшно за нее и в то же время я ощутил, как в грудь хлынула теплота, до щемящей боли обожгла сердце: Нина опять со мной! Быть может, в самую тяжелую минуту жизни мы будем рядом. Она со мной, мой товарищ…
Неподалеку от села в утренней сумеречной мгле взлетали неяркие ракеты. Они таяли в вышине, не осветив землю.
17
С рассветом остатки разбитых и бежавших в сторону Оки немецких батальонов, сгруппировавшись, предприняли атаку, чтобы вернуть село. Они даже зацепились за крайние дворы, но были отброшены и попыток наступать больше не делали.
Наши роты легли в оборону. Бойцы, наскоро позавтракав, — повара сварили каши невпроворот, бухнули в нее мясные консервы, найденные в немецких машинах, — рыли за огородами траншеи, охватывая село полукругом. Опять окопы!.. Сколько таких окопов осталось позади. Лицо земли, сплошь испещренное шрамами. Вот и еще один шрам появится: неустанная, прилежная лопатка красноармейца перепашет и это место…
Проходя вдоль улицы, Чертыханов считал уцелевшие машины: шестнадцать, семнадцать, восемнадцать… В кабине одного грузовика сидел, уронив голову на руль, убитый шофер. Чертыханов вытащил его из кабины и положил на землю. Я сел за руль и нажал на стартер. Мотор заработал. Я проехал немного вдоль улицы и остановился.
— Исправная машина, — сказал я Браслетову. — Мощная.
— Их надо переправить к своим. — Браслетов обходил и осматривал каждый грузовик. — Это же целое состояние!
— А как ты их переправишь? Кто поведет? По такой дороге — до первой канавы…
— Пускай пришлют людей, тягачи, тракторы. — Браслетов все более возмущался, ему еще ни разу не приходилось видеть столько захваченных машин. — Не отдавать же их обратно немцам!
— Отдадим, — сказал я.
Браслетов остановился, недоуменно глядя на меня, дуги бровей приподнялись под козырек фуражки.
Чертыханов проговорил, успокаивая его:
— Не волнуйтесь, товарищ комиссар, положитесь на меня, я знаю, куда их отправить. Очень надежное место: машины, как и танки, отлично горят… Браслетов, круто повернувшись, так грозно взглянул на Чертыханова, что тот невольно приложил
С огорода по скользкой тропе от погребицы медленно двигалась пожилая женщина. За ней тащились, передвигая ноги в тяжелых высоких калошах, двое ребятишек. Женщина отворила калитку, обошла, крестясь и шевеля губами, убитого, валявшегося у забора, и еще издали взмолилась стонущим и протяжным голосом:
— Сыночки, родимые… — Голова ее была замотана платком. Лицо казалось темным от невыплаканного горя. — Господи, беда-то какая!.. Не уходите от нас. Не бросайте. Грех вам будет, если покинете. — Она схватила рукав моей шинели. — Сыночки, родимые, не покидайте. Детишек не покидайте…
Я представил на ее месте мою мать, и по сердцу остро, как лезвием, резанула боль. Мать вот так же умоляла бы не покидать.
Чертыханов с усилием оторвал от меня женщину, обнял ее за плечи и, уговаривая, отвел к крылечку.
Здесь меня нашел Петя Куделин. Еще не добежав до нас, он крикнул срывающимся тоненьким голосом:
— Товарищ капитан! Скорее в штаб. Вас вызывают к телефону.
Я взглянул на Браслетова.
— Наверно, Ардынов.
— Узнали наконец. Дошло.
— Скажу наперед, что он мне заявит: «Держись, капитан, до последнего. Поможем».
Браслетов развел руками.
— А что ему еще остается?
Мы поспешили к сельсовету. Я был рад тому, что весть о захвате Волнового долетела до штаба армии: там наверняка предпримут все, чтобы мы смогли удержать село за собой. Чем ближе подступал противник к Серпухову, тем ценнее и жизненно важнее становился каждый населенный пункт.
Мы шагали вдоль улицы по мокрой траве. Еще курились, затухая, сожженные и подорванные грузовики, издавая острый и едкий запах.
Из избы, мимо которой мы проходили, выметнулся здоровенного роста красноармеец в окровавленных бинтах. Махнул с крыльца через все ступеньки на дорожку. Его пытались удержать дядя Никифор и санитарка. Отбиваясь, он нес их на плечах.
— Что с тобой? — спросил я.
На меня глядели бешеные от ярости глаза.
— Не хочу лежать с фашистами! — крикнул раненый боец. — Их надо зубами грызть, а их кладут рядом со мной. Лечат гадов! Не хочу дышать фашистским духом!
Дядя Никифор обхватил раненого за талию.
— Чего раскричался?.. Идем. Смотри, что наделал, дурак. Все повязки сорвал.
Красноармеец, прикрыв глаза, вдруг повалился набок. По щеке из-под бинта поползла режущая глаз своей яркостью полоска крови.
— Всех раненых вывезти, — сказал я санитару. — Немедленно. И своих и чужих.
— Сначала своих, — поправил Браслетов.
Дядя Никифор горестно взглянул на меня.
— На чем? На себе не перетаскаешь. Есть тяжелые…
— Заберите всех захваченных немецких лошадей, — сказал я. — Не хватит возьмите колхозных. Через два часа чтобы здесь ни одного раненого не осталось.
Еще издали я увидел Тропинина. Он бежал к нам. Без шинели, без пилотки. Поскользнувшись, чуть не упал. Что-то кричал и взмахивал рукой. Я поспешил к нему навстречу, спросил не без тревоги: