Берестяга
Шрифт:
Он закрывал глаза и, думая о Ксении, начинал вызванивать нежную и печальную мелодию. И каждый раз она звучала по-новому, но непременно нежно и грустно. В колокольном звоне Скирлы выражал свое горе, колокола пели, уносили в сине-алые дали мечты одинокого церковного сторожа. Но как бы ни разнились мелодии, созданные Скирлы, они всегда кончались редкими ударами в главный колокол: «Бом-м-м… Бом-м-м… Бом-м-м…» И густые звуки поющей меди напоминали вздохи человека.
Скирлы знал, что Ксения овдовела, что муж ее убит на германском
Однажды они все же встретились. Случайно. Осенью.
Пришло погожее цветастое бабье лето. Скирлы любил эту пору. Каждую свободную минуту он старался провести в лесу или на берегу Видалицы. Ему нравилось бродить по шуршавшей от опавших листьев земле, собирать грибы. Лес в это время нарядный, пестрый. Каких только красок нет в лесу в эту пору. Деревья, травы, цветы, кустарники прожили лето и сейчас отдавали земле семена, плоды. И, чтобы земля приняла их дары, чтобы она была щедрой и доброй, лес одевал самый яркий и праздничный наряд. Позолотились листья берез, ярко подкрасились легкомысленные молодые осинки, запылали клены. Золотистые, красные, бурые, темные, малиновые, зеленые листья осыпались на землю, чтобы украсить ее богатым ковром.
Скирлы знал, что все это скоро исчезнет. Ударят заморозки — эти злые вестники зимы. А там и зима со своими белыми нарядами.
Он вышел из дому поздно. Собирался уйти пораньше, да попадья заставила набить обручи на кадки. Решил далеко в лес не заходить. Но как-то само собой вышло, что забрел он на дорогу, которая шла к деревне, где жила теперь Ксения. И Скирлы пошел по той дороге. Идет, похрамывает. «Дойду, — думает, — до просеки рубежной и сверну к сторожке. В гости к леснику зайду».
Задумался Скирлы и не заметил, что навстречу ему женщина идет. Очнулся, когда шаги чужие услышал. Вскинул глаза и остановился изумленный. Навстречу шла Ксения. Застелило ему глаза дымкой. Почувствовал Скирлы, что упадет сейчас. Плетушку из рук выронил. Зажмурился, словно спасаясь от чар.
— Здравствуй, — сказала Ксения.
А он в ответ и слова вымолвить не смог.
— Здравствуй, — повторила Ксения. — Или не признал меня, Тема?
— Как же я мог не признать тебя. Только теперь все зовут меня не Темой, а Скирлы, Скирлы — липовая нога. — Скирлы осмелел. Взглянул на нее, а взглянув, уже не смог оторвать взгляда.
Ксения глядела на него ласково, с укором.
«Как же ты мог, Тема, до сих пор не повидаться со мною?» — спрашивали ее глаза. И Ксения повторила вслух то, что спрашивали глаза:
— Как же ты мог, Тема, до сих пор не повидаться со мною?
— Нет больше Темы, — глухо сказал он. — Вместо него теперь есть
— Знаю, ненаглядный мой. Знаю. А для меня ты, как прежде, Тема.
Прихожане были крайне удивлены, когда услышали, как Скирлы зазвонил к вечерне. Вместо тихой, непоправимой печали в перезвоне колоколов они вдруг услышали торжество, радость. Это уже было не горькое размышление о прошлом, не вздохи разбитой души.
Богомольные ягодинки опасливо крестились, заслышав набатный гул колоколов. Даже батюшка (ленивый и добродушный чревоугодник с мясистыми и вечно мокрыми губами), разоблачаясь после службы, сказал Скирлы:
— Ты бы, сын мой, не очень усердствовал бы, звоня-то. Прежде у тебя выходило и благовестнее и богу угоднее.
Но Скирлы в бога перестал верить еще тогда, когда Ксению отдали за другого. А уж когда ему оторвало ногу, то и вовсе безбожником стал.
Все в Ягодном считали, что звонарь рехнулся. А он вдруг обвенчался с Ксенией. И она переехала к нему в дом.
Ксения к нему вернулась, а вот старое имя не вернулось. Так и продолжали звать Тимофея Провоторова Скирлы. А он на это плевал: пусть хотя горшком называют, только бы в печку не сажали, а главное — Ксения бы с ним всегда рядом была.
Счастье их совпало с тревожными и непонятными для деревни временами. Ходили слухи, что скоро турнут помещиков и будто бы царя не будет. Скирлы верил этим слухам. Верил по тому, как вел себя его хозяин. Батюшка стал мрачным, опасливым, коней все наготове держал. А главное, вера такая в душе звонаря жила потому, что в окопах он познакомился с большевиками. И всем сердцем был за этих правильных и смелых людей.
Первым о революции жителям прихода возвестил Скирлы-звонарь. Он ударил в колокол набатно, неистово, собирая людей на сход, где пришлые люди сообщили, что царя свергли. Скирлы на сходе выбрали секретарем сельского Совета.
…Когда в Ягодное пришли белые, Скирлы пришлось скрываться. Но были люди, которые не забыли Тимофею Провоторову его набата. На Скирлы донесли. Беляки пришли к нему в дом. Все обыскали, но хозяина нигде не нашли. Тогда белые стали допрашивать Ксению. Она знала, где скрывается ее Тема, но молчала на допросе, молчала и тогда, когда ее пытали.
Белогвардейцы изрубили шашками сначала маленькую дочь Ксении от первого мужа, а потом и ее самое.
Скирлы вернулся в Ягодное вместе с красными. Веселый, счастливый. Торопливо заковылял к своему дому, а вместо дома головешки и черная печь с торчащей в небо трубою.
Скирлы замер, а потом запрыгал к соседям.
На пороге его встретила старуха Домна. Она низко опустила голову и прижала руки к впалой груди.
— Что молчишь, бабушка Домна? — еле выдохнул слова Скирлы.
Старуха скорбно закачалась из стороны в сторону.
— Да скажи ты, что случилось? — зашептал он.
— Лучше бы тебе, горемычный, и не возвращаться к гнезду своему, — запричитала Домна. — Лучше бы…
— Что с ними?! — закричал Скирлы.